Фель плавно поднял руку и, схватив того за лицо, прошептал: — Опомнись. Я не какой-то клерк. Меня политика не интересует. Я не занимаюсь ни шантажом, ни подкупом, ни насаживанием людей на крючки идей… как каких-нибудь червей. Я служу Министру Садонику и своё дело знаю. И сейчас займусь тем, что у меня получается лучше всего. Охотой и устрашением. А ты делай, что тебе велят, никчёмный чиновничек без чести и достоинства. И да, я передумал. Тронешь его — надую как жабу.
Старинные часы, сделанные на заказ для далёкой ветви родового древа, звонко пробили полдень. Рог протрубил, зазвенели колокола. Четверо вернулись из тёмного лабиринта в главный зал. Ряженные вермунды сразу приступили к выполнению поручений. В подобном деле промедление — недопустимая роскошь. Слухи разлетаются быстрее проносящегося над полем ветра. Такой ветер способен разнести множество зёрен в умы людей, и мало кто сможет угадать, что из них прорастет. А бургомистр, справившись с дрожью в своём теле и болью в бедре, поспешил к лимну «Широкая глотка». Глашатай нужным образом расскажет людям о налёте на усадьбу Ванригтен. Сказанное из его уст мастерски поставит защитное клеймо в умы жителей Оренктона. Слова выжгут необходимую правду, удержат её форму. Все дальнейшие попытки поставить под сомнение громко представленную действительность, по крайней мере, без использования хитрости, обречены столкнуться с резкими всплесками отрицания, пускающего по щекам волны ярости.
ГОПМ смотрел на герб. На нём солнечная ромашка, её лепестки (всего двадцать один) выпускали лучики света во все стороны. Наглядное подтверждение чистоты помыслов этого Дома. Правда, любители поиска скрытых смыслов всё не оставляли надежду разглядеть корни, грезили найти тайное послание, узнать секреты истории. Тот случай, когда чистота настораживала.
Под гербом — те самые часы долгожители, чьи стрелки не решались сделать ни единого шага. Золотые пальцы робко дрожали, сопротивлялись не только своему механизму, но и времени вообще. Когда всё-таки сдвинулись, господин Фель достал из небольшой поясной сумки маленький флакон. Лёгким движением руки откупорил склянку, закинул голову, и потом уронил по капле красноватой жидкости в каждый глаз. Люди, видевшие этот ритуал, желали узнать: не мучает ли его какая-то старая травма. Но молчали. Смельчаков, набиравшихся смелости спросить у него о содержимом флакона, находилось меньше одного. Каждый раз, замечая вопрошающие взгляды, с некой ухмылкой отвечал: «Когда-то давно. Настолько давно, что уже кажется далёким сном, я заглянул в обжигающие глаза леса безразличия нашего мира
Топот растекался по усадьбе, вдали слышались разговоры. И всё же в коридорах ощущалась некоторая пещерная пустота. Инспектор придерживал котелок на голове, суетливо носился по усадьбе вместе с констеблями; топтуны явно не ожидали превращения ночной трапезы кровожадности в необычное, но всё же ограбление. Филц со всей ответственностью расслабился, ведь всякую Хоривщину нельзя поймать, нельзя заковать в кандалы, нельзя бросить в колодец; справедливость над такими не восторжествует, если только не в рассказах безумцев или сказителей. Но кто разберет, где между ними разница и есть ли она вообще? Как изо дня в день повторяют служители Все-Создателя: «Знания утаскивают на самое дно отчаяния. Знания раскалывают рассудок, дарованный Творцом. Знания порабощают, сбивают с пути. Бойтесь тёмных знаний».
Филц оттянул ворот, вскользь осмотрел избранника самого Наместника, прошёлся от головы до пят, от сапог до самой шляпы.
— Удобная, должно сумка поясная, — пробормотал инспектор, медленно подступая. Министерец упёр свои пуговицы в герб хозяев, не отвлекался. — Простите мне моё любопытство, — продолжил шеф топтунов. — Я заметил ваш флакон и, кажется, уже видел такой ранее. Узор на нём. Очень похоже на запасы кладовой Знатока Амиантового замка. Вы же привезли его из Серекарда? Могу я посмотреть на него?
— Конечно, можете, — одобрил Фель. — Только найдите другой такой и смотрите сколько хотите. Хоть на закат вместе любуйтесь.
— Я вас понимаю. Берегите содержимое. В ценности оно сравнимо с молоком матери для младенца.
— Как же хорошо, что я не младенец.
