Корни живо побежали по стенам — замуровали выход, не позволяя ни войти, ни выйти. Уродливые морды отращивали руки, показывали пальцами на что-то внизу. Рядом с дверью медленно проявлялись силуэты. Черты первого сразу же выдали главного лакея, хранившего ключи от хранилища. Если еле уловимые контуры тела и лица вызывали сомнения, то форма и отточенная манера движений полностью отметали их. В усадьбе Ванригтен глава прислуги носил длинный молочно-белый лижущий полы пояс. Таким способом, после очередного обхода, проверял: все ли выполняют свою работу надлежащим образом. Чистота — вот его одержимость.
Распознав первый, интерес портовой труженицей полностью отдался второму. Рядом с лакеем стояла человекоподобная сущность. Этот актёр представления теней был иным, плавал вне ширины, высоты и длины. Бездна клубилась вокруг него, выливалась в мантию способную укрыть от любопытных. На подобном маске лице не было ничего, за что взор мог бы ухватиться; только два угля горели кровавым пламенем. Сама ненависть своими мехами распаляла их, молотом высекала искры отнюдь не для прикуривания трубки мира, а для опаления горна битвы. Вот оно — чадо Старой войны.
Представитель Министерства пустил возбуждённую беспомощную улыбку, не то чтобы сделал это намерено. Скорее всего, так вышло само по себе. А как иначе, когда лицезришь настоящую неотвратимую хоривщину? А можно ли вообще отвратить уже случившееся? Его сердце застучало боевым барабаном. Тяжёлые удары, отбиваясь от стен, заполнили пространство между полом и потолком. Нетерпеливо наблюдая за представлением, с опаской ожидал появления чего-то или же кого-то. Предупреждающий об опасности инстинкт подавал свой голос, лил его меж слоями кожи и мускулов. Подсознательное совсем не пустословило, ибо трескотня нарастала.
Древоподобное нечто, леший, так рьяно защищал усадьбу, что не замечал приближения опасности. А вероятно, лишь пьянел из-за этого, впадал в транс животного безумия и уже из него раз за разом запускал острые ветви в явно нежеланного гостя. Выкидыш Старой войны не совершал лишних движений, играючи уклонялся, отбивался от каждой смертельной атаки. Можно подумать, танцевал на костях стараний тех, кто посвящал свои жизни достижению такого уровня мастерства ведения боя. Сами паучьи-крабы не смогли бы попасть клешнями по настолько вёрткому противнику.
Кажется, Леший догадался о неэффективности своего шквала выпадов. Если, конечно, ему вообще была доступна способность делать выводы. Физиономии на стволе от злобы грызли уродливые пальцы; фалангу за фалангой. Один из далёких предков оторвал руку другому и стал ей размахивать, косо повторять действия визави. Заглотив оружие-конечность, вытащил из кривозубой пропасти рапиру и отдался попыткам уколоть. На самом деле — мерзкое зрелище, настолько мерзкое, что назвать его таковым — равно сделать комплимент.
Из многих попыток ранить, или же убить, только одна достигла цели. Когда щупальце выстрелило в главного лакея, одетая во тьму сущность из фольклора отбросила опоясанного в сторону, чем и открылась для удара. Острая зубастая ветвь вгрызлась в ногу, пустила кровь тому, что, казалось, не могло быть раненым.
Представление заледенело, Фель почувствовал чьё-то зловещее присутствие. Тысячелетняя злоба со слезами на глазах пожирала своих крылья, чтобы укротить саму себя, но они каждый раз вырастали вновь. Холодные цепи сковали всё тело, а страх неспешно отравлял алую валюту души. Снова трескотня. Медленно повернув голову, перевёл взгляд на многоликий ствол. Мельчайшие части времени, образующие секунду, тянулись смолой, прошивали кожу нитями ужаса. Никто не избежал бы такой участи. Даже самый опытный охотник, привыкший к лику разъяренного хищника, позабыли бы про своё самообладание. На ветвях, по разные стороны от жующей сердцевины, стояли ещё двое. Безликие существа разорвали собственную плоть, обнажили чудовищные ухмылки. Широкие улыбки вынуждали проклинать жизнь за само её существование. А повседневность в момент разрушилась, без сопротивления приняла облик неловкого недоразумения. Существа, порождённые слабостью света, открыли бесчисленное множество бездонных и всёпоглощающих глаз. Настоящие Вороны в одно мгновение нанесли неуловимые удары своими лезвиями, которые вытекли прямо из рук.
Оглушительный грохот перерезал канат, занавес упал, окончив тем самым представление. В роли оваций выступила пелена красно-белого цвета, она тонкими струйками пробежала по поверхности глаз; почти как реки от угля картографа. Далее по языку промчался вкус, ощущения, которые испытывал зрительными сферами во время процедур лечебных.
Последним отголоском просочилось то, как уносят два министерских сундука с монетами. При этом один из похитителей насвистывал мелодию. Она чем-то напоминала голос из шкатулки в хранилище. Когда отголоски возможного былого растаяли, невидимая рука долга помогла Фелю выбраться из буерака его мыслей.
