К барабанным перепонкам прикоснулись звуки ожесточённого боя, отголоски нарастали с каждым их шагом. Ведущий кинул жест, остановил остальных. Закинул пару пилюлей себе в рот, а потом осторожно приблизился к углу. Выглянул и увидел: толпу перед покосившимся домом. Сразу узнал местных жителей; по крайней мере, их внешний вид сообщал именно это. Однако, было в них что-то безвозвратно испорченое.
Горожане уподобились бешеным зверям, царапали дверь, бились об неё, жаждали пробраться. Улюлюкали и выли. Когда петли сломались, не выдержав напора, то вылетел уст церкви Примуулгус. Схватил дверь, вернее то, что от неё осталось, и прижал ей безумцев к стене напротив, отскочил, кинул удар тощей рукой прямо в лицо одного из них — тот просто рухнул, уселся в кровавую грязь. Остальные тут же замахали тесаками и вилами как умалишенные. Громко надрывисто загорланили.
Служитель собора достал стержень, что был закреплён ремешком к спине. Резко взмахнул — инструмент разложился. Уже три шарнирно-соединённых стержня образовывали треугольник с зазубренными внешними сторонами. Грозное оружие, с зубцов которого свисала плоть, не внушило ужас в головы бездумных. Завязалось сражение.
Уст целиком и полностью отдался процессу, бился яростней бешенного зверя. Широкий мах косы и тут же прямой левый. Не брезговал — жаждал биться в рукопашную, не боялся прочувствовать мясо врага, проверить степень жёсткости своими костями. Отскок и сразу перекрёстный удар. Челюсть цирюльника не прошла испытание, — щёлкнув орехом, вывалила ядро-язык. Такой лик вполне мог бы быть изображён на листке доски объявлений для зазывания всех желающих избавиться от зубной боли. Нет клыка или премоляра, то и нет проблем. Бывший булочник почти повторил пример брадобрея, почти избавился от жёлтых стражников красного помела с белым налётом. Мастер над булками увильнул, вернее — споткнулся, а потому зацепило лишь губы, что молниеносно набухли, выросли, как на дрожжах. Теперь «грамотею» будет сложно болтать про ошибку Шылдмана. На этом дело не закончилось. Исзм провернул запястье, отобрал меч, погрузил его в ножны ключичной впадины. «Болтай. Чего молчишь? О! Тебе больно. А я и не заметил…прости пожалуйста», — безэмоционально произнёс он. Не отвлекаясь от булочника, отвёл трикветрум, отмахнулся от назойливой мухи, рубанул грязного безумца, вылетевшего из укрытия — прятался под разлагающимся телом оренктонца. Белый воротничок, должно быть — клерк, обагрился слюнями своего же сердца.
Из-под повозки выползло ещё двое. Уст без жалости, без сожалений, расправился с ними. Те и не знали, что способны выдержать многое, ценный секрет открылся им только перед смертью. Неистовость облачённого в чёрно-красное одеяние поражала своей формой, совсем не мешала ему быть грациозным, плавным, точно вода. Уходил от каждой попытки прикоснуться к его бледной коже. Едва заметные взмахи сокрушали противников, бросали их к ногам. Свист, захлёбывания кружили в воздухе. Поверженных становилось чуть меньше, чем много.
С крыши покатился мешок, нелепо рухнул вниз. Нет, не мешок, а человек. Нагая девушка неспешно поднималась. Давалось нелегко, словно корова на льду. На шее висят разные амулеты, купленные у проныр «Тик-Так». Жертва зрелища, орала что-то про худобу и красоту. В глазах само безумие разводило свой огонь для приготовления позднего ужина после двенадцатого гостя. Разум совсем покинул её. Двуногий зверь — не более. Уст удовлетворил деликатную просьбу со всей ответственностью, провёл лезвием вертикальную линию. Лишившись лишнего, мешок упал навзничь. Изм пристально всматривался в открытую книгу, стирая кровь с трикветрума. Мгновение и ещё одно мгновение. Собрался отвернуться, но мокрые шорканья в корешке не позволили, остановили.
— Неужели…? — откашлял он с пренебрежением и грустью. — Ты беременна…
Уст осторожно приблизился, и сразу оттуда прозвонил детский плач. С толикой промедления приподнял кожу — на него выпрыгнула маленькая уродливая тварь. Живая тератома, настоящее недоразумение, такого не должно быть и в безумной фантазии чёрного озера Мундус. Подобное пополнение в семействе заставило бы всякую мать заскулить в слезах, а отца сгореть в костре страха, ненависти и разочарования. И всё это помноженное на бесконечность. Поймав рукой этот прыгучий выкидыш, цепляющийся за жизнь для утоления своего голода, указательным пальцем свернул маленькую шею. Она оказалась твёрже древесины. А потом швырнул в стену. Прилипнув к ней, стекало вниз, пузырилось, покрывалось волдырями. Так и продолжалось, пока не вырос большой пузырь. Он-то и лопнул, взорвался.
Из бреши выскочил ещё один безумец, который укрывался в руинах. Никаких проблем — тот сразу присоединился к другим. Уст своими действиями доказал, что он — зилот беспощадности. Однако у него было глаз на затылке, а потому не видел, даже не слышал, крадуна, который подбирался к нему на цыпочках. Нелепое зрелище. Грегор, светя фонарём, беззвучно подскочил к нему да без реверансов пробил в колено, перерезал глотку.
Всё закончилось. Пока что…
