Пойло, что отправляло своих этаноловых юнитов, дошло до нужного места. Свидетель помешательства белой перчатки поплыл, да не брассом. С большим трудом продолжил рассказывать. Как выяснилось, болезненному потоку слов из разлагающегося рассудка лекаря никто не поверил. А вероятно, просто не подали признаков. Сейчас-то почти наверняка не поверят, ведь появились «Вороны». А благодаря шипилявым свистам «Широкой глотки», одна лишь мысль о том, что благородная и самоотверженно помогающая жителям Оренктона семья — всего лишь маска, вызовет приступ отвращения. Отвращения к самому себе за неблагодарность. Того безумца в белой мантии с улиц увёл уст Церкви Примуулгус. Должно быть, посчитал своим долгом научить крикуна, не жонглирующего стеклянными пузырьками, правильному мышлению в особо жестокой форме. Усты в своём стремлении «исцелить» еретиков не видели разницы между крестьянином и высокопоставленной особой. Сойти с пути мог каждый, и неважно умён ты или же нет, богат или же — нет. Оступиться мог каждый. Усты знали о людской слабости, а потому прикладывали усилия для возвращения потеряшки. Но если же уход был осознанным, да ещё и со злым умыслом, то тут-то носители красных лент ни в чём себя не сдерживали. Ночью того же дня из трубы на крыше дома белпера вздымался чёрный густой дым. Он чем-то привлёк внимание ворон. Пернатые падальщики спирально вились над постройкой. Вот он — дурной знак.
Опустошив явно лишнюю кружку, хмельной говорун ещё раз вдарил себе полбу. И тут забыл о чём говорил и почти вырубился. Далее поделился искромётной мудростью: — Для крепкой семьи главное… это столовые приборы, — мудрец, сняв с себя бремя подобного знания, медленно опустил голову. Несколько раз что-то неразборчиво пробормотал. Громко захрапев, провалился в сон. В дрёме от его языка отстреливали едва узнаваемые слова, звучали более чем странно. Какие-то были о бытовых вещах, например: бутылка, кровать и похлёбка. Вдруг в цепи обыкновенного прохлюпало и нечто совершенно неожиданное: «Свет далёких огней наблюдает за нами. Дверь заветной ночи откроют верные последователи. Возрадуйтесь Саккумбиевому пиру».
— Этому больше не наливать! — с улыбкой завопил сидящий справа. — С него довольно, а то вон уже гадость какая-то сочится из его рта. Наслушался бредней бездельников, да Сказителей. Ох уж эта бабка со своим чаем. Точно говорю: она по молодости поднялась по пятнадцати тысячам ступеней. О! И четырём. И обслуживала тамошних монахов. Они-то как пить дать изголодались по всякому разному. Теперь мешает обычным мужикам, мешает своими рассказами отдыхать на конце рабочего дня. Вот кем быть — точно яд…
Просвистел оглушительный девичий визг. Посетители отставили сосуды с крепким, приподнялись. Вдруг с юной девицы какой-нибудь забулдыга срывает платье? Такой вопрос промелькнул у них в мыслях. После торопливых топтаний, через дверь вломились те двое, выходившие на улицу. Один из них еле дыша от испуга, прокряхтел: — Эт самое. Меня какая-то уродливая лапа пыталась утащить под лестницу. Это Ворон был. Гавран! Он прямо здесь, внизу! Хоривщина там, клянусь все-дедом. Лапа была вот такая! — изобразил он руками, и его компаньоны переполошились, потому что если это правда, то «ОНО» прямо сейчас под ними, в подвале. Деревянный пол в момент стал гниющей перегородкой, тонкой, как наспех сплетенная сетка из веток для скрытия ямы-ловушки. Некоторые из посетителей, сидевших неподалёку, а потому чётко услышавших не чёткие блеяния о хоривщине, почувствовали, как проваливаются в неё. Пытаются ухватить за первое попавшееся, а оно не даёт дотронуться до себя. Берёт и вдруг отдаляется.
Смельчаки, что ранее обещали расправиться с крадунами золота, сдвинулись с места, медленно подползали к входу на нижний уровень. Пульсация собственных висков заменила собою почти все мысли. Одна единственная была о ветреном утёсе, на краю которого они будто бы оказались. Будто бы бушующие волны вгрызались в острые скалы внизу, будто бы стихия зазывала, пела последнюю колыбельную. Такое лицо обрёл страх, лишивший их дара речи. Храбрость сочилась из добровольцев в виде носовой слизи, она пропитывала растопыренные усные щётки. Преисполнившись, неуверенно отварили обшарпанную дверцу. Петли вообще никогда не смазывали, жиром там и отродясь не пахло. Ветхая лесенка тянулась в самый низ. Их не удивило бы, если лестница в подвал вдруг вела бы вверх. Едва уловимый гул взбирался по ступенькам, точно робкое невидимое чудовище карабкается на пир живых. Ещё подвальная капель выдавали себя за слюни приближающегося дитя Хоривщины. Вот пример места в которое не хотелось бы спускаться, потому все оставались на местах, не решались.
