За ближним столом выпивали четверо немолодых мужчин, по крайней мере, их внешний пожёванный обстоятельствами вид сообщал именно это. После речей «Широкой глотки», содержимое кружек дарило чувство небывалого превосходства. Как-никак стали вершителями справедливости. Эмоциональный подъём затмевал собой всю осторожность, ранее взращенную рассказами путешественников о не имеющих места в мире существах да отродьях поганых. И в свою же очередь сказители тоже кидали медяк в шкатулку страхов людских. Такой вклад — дело серьёзное. Сказители — это не абы кто. Чтобы стать им необходимо отправиться в паломничество, подняться на пятнадцать тысяч и четыре ступени, постучать на склоне пика во врата монастыря — Атнозирог Ыноротс. Если четыре мудреца увидят в паломнике необходимые качества, допустят к обучению. Подробности происходящего в самом монастыре неизвестны. После лет затворничества, познавшие тайны возвращались в суету жизни и несли с собой истории, некоторые из которых были о невообразимо-чудовищных судьбах. Они-то и стали благодатной почвой для появления тёмной небыличной были о Гавранах, что дожидаются Хора для проведения торжественного пира — Саккумбиевой ночи.
Те четверо громко обсуждали свои планы. Их голоса сливались в единый поток — понять, кто именно сейчас говорит — не представлялось возможным из-за чрезмерного количества усвоенного ими спиртного.
— Да я! Да я любого через локоток. Когда мне попадутся эти Вороны, я им устрою! Эти млятины пожалеют, что сунулись к нам. Отловлю, как охотник кроликов, и повешу трофеи на пояс. Зуб даю! Я как раз для этого достал дедову булаву и кольчужную рубаху. Она вам — не это. Не восточная ламинарка, а настоящая защита.
— Да! Вот я тебя уважаю, и ты прав! Так с ними и надо. Будут знать, как у меня красть. Нельзя давать спуску. А то эти бродяги и торговцы нагнали жути, — поддержал другой, захлёбываясь своей уверенностью.
— А если это неправда… и Гавраны самые настоящие порождения тьмы, рождённые из чрева Старой войны? И вообще служители церкви тоже говорят о них. Там-то врать не будут. Я слыхивал, они могут утащить под лестницу и всё. Ищи-свищи, а тебя и не было. Или же об этом трепались болтуны? Не помню уже, — произнес третий, давая волю опасениям и выпивая из пустого стакана.
Двое из них волнообразно поплелись на улицу. Хлопнув и без того хлипкой дверью, покинули заведение.
За следующим столом шумели босяки. Игра в напёрстки, которую они устраивали в переулке, принесла им солидный улов. Потому-то решили устроить соревнование по опустошению сосудов с пойлом. Пойло — иначе и не назвать полугустую жижу с запахом нестиранных портков. Второй с левой стороны ударил дном кружки себе по лбу, так доказал её пустоту; шишка точно останется.
— Намедни видел белпера, — начал рассказывать взбодрившийся глухим ударом. — Белая перчатка стоял в тени шпиля и обвинял семью Ванригтен. В чём же обвинял…а! Обвинял Ванригтен и дьякона собора в похищении горожан. Якобы, убивают людей в своих драгоценных подвалах. Я бы и поверил, но топтун обмолвился, что всё обыскали. Ничего не нашли внутри усадьбы. Ложные обвинение. Должно быть, обезумел бедолага. Ну, с тем количеством крови, с которым они имеют дело, подобное вполне ожидаемо. Я его не оправдываю, а, скорее, даже наоборот. Выбрал бы лучше идти в констебли, как мой батя. А то, может, кто-нибудь из них стал бы новым Микгрибом, кто знает. Но нет, берутся размахивать припарками, микстурами, а потом едут кукушкой. Опасно всё это, опасно. Не зря нас предупреждают об опасности знаний…
— Едут кукушкой, а та им желает счастливо оставаться, — промычал другой. — Во, звучит… звучит как тост! До дна, нтльджемены…
— За констебля Микгриба… старшего! Развалившего клоаку сифилисную с этими сектантами, с этими Умастителями.
