В уши неожиданно впились слюнявое чавканье. Голодная свирепость неистово забилось внутри дальней клетки. Сама неопределенность подзывала ближе. Когда подошел, из неё, проломав железные прутья, с чудовищной скоростью выпрыгнула маленькая тварь. Рёбра этого творения отравленного воображения шипами торчали из спины, а язык свисал до самой груди. Слюни вытекали из пасти как вода из дырявого ведра. Такое не повесить на коромысло, не сходить до колодца.
Поймав за горло напавшего прыгуна, сжал пальцы до треска костей и с размаха влепил об твёрдый залитый кровью пол. Повторял это снова и снова, пока не превратилось в месиво. Потушив приступ отвращения, откинул человеческие ошмётки. Тут с тихим звоном к ногам прикатилась монетка, та путеводным светлячком отскочила к громоздкому мешку, лежавшему неподалёку. Нет, это был вовсе не мешок, а безобразная женщина с разбухшим животом, чью голову покрывала фата, скроенная из спинной кожи. Она вынашивала жизнь, но не смогла доносить, так как там зияла дыра с рваными краями. Вид раны неловкими мазками вырисовывал вишню-костянку, из которой извлекли косточку. На груди её — опухоли, из них вытекала рвотная жижа, капала вниз. Спустившийся в подвалы нахмурился, сгорбился, на его плечи наковальней обрушилась мысль: пахнет так же как лекарство в пузырьке.
Перед раздувшейся не муравьиной маткой возникла тень.
— Ну, хотела золота, вот получай, — произнесла она тоном младшего наследника — Лицрика, и пропихнула тёмный камень внутрь.
Пугало осмотрелся в уродливой винокурне, чтобы исключить возможность внезапного нападения.
В углу помещения — сосуд чудовищного аперитива. Венозные нити свисали с дугообразных костей. На пронзающих крючьях висел бесконечный неизвестный и безымянный. Под весом собственного тела кожа оттягивалась — принимала форму чаши. Зримое очертание ей помогала удерживать бледно-оранжевая многопалая длань из мяса. Сосуд безумного сервиза заполняла зловонная жидкость. Внутренние органы ненужным мусором валялись рядом. Едва выносимый смрад вился повсюду, пытаясь ржавыми кузнечными клещами вцепиться в ноздри.
Провел факелом, узрел гроздь точек, они соединялись ломаной линией под алтарём.
«Арбалетчик. Нет — лучник», — подумалось ему, и напускной туман филантропии развеялся, обратился стеклянной пылью, что затерялась в огнях звёздного неба. Несмотря на открытие, не показывал ни капли волнения или любой другой эмоции.
— Ничего особенного, — спокойно сказала туманница. — Обычное убранство обычной комнаты. Такие есть у каждого. Не трать свое время. Мы уже близки к моменту нашего воссоединения, — выдержав короткую паузу, ойкнула. — Смотри-смотри. Кто это? Неужели…
— Да, — откашлял её спутник. — Это Лицлесс. Вернее… воспоминания подвала о нём.
Возле чаши образовалось бесформенное вертикальное пятно. Воспоминание подковыляло к пленнице, тут же обнажило нож. Образ попытался проткнуть её горло. Руки дрожали, сопротивлялись: они точно обрели собственную волю, которая противостояла намерениям хозяина. Поняв тщетность усилий, сдался и направил остриё уже на свою шею. Оружие пролетело мимо, провело черту на брюхе пленницы. Вытащив оттуда маленькую косточку, просунул желеобразное ядро под фату.
— Семнадцать, — прошипел Лицлесс и рассмеялся.
Он исчез, но вскоре появился возле чаши. Поднял над ней нечто искореженное и погрузил в мертвецкую жижу. От чего точки стрелка вспыхнули, сам неописуемый цвет начал облизывать часть трупного сервиза. Лакал и лакал, пока не раздался смешок маленького человека.
— Столько крови ушло для вскармливания, но всё же вот она! Шутка свежевателя! Жевешу! — радостно завопил Лицлесс. — Она присоединиться к столу, будет приносить угощения! Присоединится вместе с витрувианцем! Разве это не магия?! Она самая в своём первичном смысле! Разложение даёт новую форму! Яства потекут рекой. Уже скоро увидим сияние Далёких огней… уже скоро наша история изменится. И мы помогаем открыть новую страницу, — кричащий истязатель упал на колени, изо всех давил пальцами на место чуть ниже кадыка, — Будь они прокляты. Эти астр…
— Ой, он разрыдался, что ли? — съязвила Гильона. — Астр? Чем ему астры не угодили? А, точно! Ромашка же…
Лицлесс опустил руки, прислушивался.
— Что я слышу? Неужели падальщики пробрались в наш Дом? Пойдём, мой отпрыск, окажем им радушный приём. Соберём всю семью. И наивную овечку, и брата твоего позовём. Покажем пернатым силу древа нашего рода, — и тут эхо затихло, тени растаяли.
Около одного из четырёх зеркал зашуршало нечто. Пугало заметил это. Напротив других трёх сидели люди, всматривались в свои отражения без лиц. Всматривались в своё естество без масок, без всякой отличительной мишуры.
— Говорят, если смотреть во мраке на своё отражение, можно увидеть что-то захватывающее. Интересно, а можно ли таким образом увидеть прошло или будущее? — произнесла облачённая в утреннюю мглу. — Впрочем, всё это обман, а теперь поспеши!
