Картины голода передавали непосредственные свидетели событий: «Осенью в городе появились первые голодающие. Они неслышно садились семьями вокруг теплых асфальтовых котлов позади их законных хозяев – беспризорников – и молча смотрели в огонь. Глаза у них были одинаковые – у стариков, женщин, грудных детей. Никто не плакал… Сидели неподвижно, обреченно, пока не валились здесь же на новую асфальтовую мостовую. Их место занимали другие… С середины зимы голодающих стало прибавляться, а к весне уже будто вся Украина бросилась к Черному морю. Теперь шли не семьями, а толпами, с черными высохшими лицами, и детей с ними уже не было. Они лежали в подъездах, парадных, на лестницах, прямо на улицах, и глаза у них были открыты»[596].
По оценкам современных исследователей, количество прямых жертв голода 1932–1933 гг. составило 4 – 7 млн. человек[597]. «С точки зрения гуманности то, что произошло в нынешнем году, является жутким…», – писал советник германского посольства в Москве в 1933 г., однако в результате голода у крестьян «стимул, заключавшийся в стремлении выручить деньги, сменился стимулом, заключающимся в паническом страхе перед голодной смертью, а это обстоятельство побуждает крестьян работать по уборке урожая из последних сил… Я не разделяю этой оценки в полном масштабе, однако многое в ней является наверняка правильным»[598].
«В сознании крестьянства произошел решительный перелом, – подтверждал весной 1933 г. председатель Госкомиссии по определению урожайности В. Осинский, – Несмотря на тяжелое продовольственное положение, работают в поле несоизмеримо лучше, чем в прошлом году. Пришли к сознанию, что вольная или невольная плохая работа в колхозах приводит только к вреду для самих колхозников… подобного самовредительства в нынешнем году уже не повторят»[599].
Именно голод привел к «окончательному перелому», после которого коллективизации уже никто не сопротивлялся (Гр. 8).
Гр. 8. Количество коллективизированных крестьянских дворов, в млн. и крестьянских выступления, в тыс.[600]
К этому времени деревня, в трудовом плане, была уже практически изолирована от города. Еще с конца 1928 г., крестьяне, спасаясь от коллективизации, раскулачивания, а затем и от голода, бросились в города, правительство трактовало эту тенденцию, как «
К концу 1932 г. количество таких переселенцев приблизилось к 12 млн. чел. Только в Москве и Ленинграде появилось 3,5 млн. мигрантов[602]. Число «имеющих права» на продуктовую карточку с начала 1930 до конца 1932 гг. увеличилось с 26 до 40 млн. чел. Миграция превращала заводы в огромные становища кочевников. В донесениях властей указывалось, что «новоприбывшие из деревни могут вызвать негативные явления и развалить производство обилием прогульщиков, упадком рабочей дисциплины, хулиганством, увеличением брака, развитием преступности и алкоголизмом»[603]. И действительно в городах «произошел всплеск уголовной преступности: убийств, разбоев, грабежей и злостного хулиганства»[604].
И 27.12.1932 в СССР была введена паспортная система, в целях ограничения исхода крестьянства из деревень, «ликвидации социального паразитизма» и остановки «проникновения кулаков в города».
