Описывая ситуацию после революции, секретарь посольства Франции в России в апреле 1918 г. отмечал: «То и дело происходят тайные сборища различных партий оппозиции: кадетов, эсеров и т. д. Пока это только «rasgavors», и вполне вероятно, что люди, неспособные договориться между собой и совместно действовать, так и не смогут ничего добиться. Единственным режимом, могущим установиться в России, остается самодержавие или диктатура…»[679]. «Только военная диктатура, опирающаяся на поддержку войск, – подтверждал госсекретарь США Р. Лансинг 10 декабря 1917 г., – способна гарантировать стабильность в России»[680]. «Военная диктатура, – подтверждал в августе 1918 г. А. Колчак, – единственная эффективная система власти»[681].
Той же высшей сильной власти требовал и народ, столкнувшийся с воцарившей после революции анархией. «Повсеместно крестьяне требуют «своего» царя, – отмечал уже 1918 г. французский дипломат в России, – Это скорее религиозное движение, и оно мне кажется интересным симптомом…»[682]. Наиболее ярко это движение проявилось в колчаковской Сибири, где «пронеслась волна крестьянских восстаний…», выступавших под лозунгом: «за царя и советскую власть»[683]. «Один из предводителей повстанцев на Енисее призывал крестьян под свои знамена уверениями, «что на Дальнем Востоке уже выступил вл. кн. Михаил Александрович, и что он назначил Ленина и Троцкого своими первыми министрами…. И осталось только разбить Колчака…»[684].
«В русской действительности героические решения может принимать только один человек…», – приходил к выводу в 1921 г. В. Шульгин – «Это будет Ленин?.. или Троцкий?… – Нет… На этих господах висят несбрасываемые гири… социализма…, при помощи которого они перевернули старое и схватили власть. Они должны нести этот мешок на спине до конца… и он их раздавит… Тогда придет Некто, кто возьмет от них их… решимость – принимать на свою ответственность, принимать невероятные решения… Он будет истинно красным по волевой силе и истинно белым по задачам, им преследуемым. Он будет большевик по энергии и националист по убеждениям. У него нижняя челюсть одинокого вепря… И «человеческие глаза». И лоб мыслителя… все, что сейчас происходит, весь этот ужас, который сейчас навис над Россией, – это только страшные, трудные, ужасно мучительные… – Роды… Роды самодержца… Легко ли родить истинного самодержца и еще всероссийского!..»[685]
Эти роды перейдут в активную фазу с началом завершения этапа «восстановления». Дискуссия, о выборе дальнейшего пути развития, развернулась еще при жизни Ленина и продолжилась после его смерти, перерастая постепенно в непримиримую борьбу за власть. Степень ожесточенности этой борьбы передавали слова Зиновьева, который во время V конгресса Коминтерна летом 1924 г. угрожал «переломать кости» оппозиционерам[686]. Н. Бухарин в 1927 г. заявлял: «у нас могут существовать другие партии, с той разницей, по сравнению с буржуазными странами, что одна будет правящей, а все другие в тюрьме»[687].
Опасность все более нарастающего раскола в партии наглядно подтверждали и события в Германии, где противоречия между социал-демократами и коммунистами дали возможность Гитлеру прийти к власти: «Если не найдем правильной линии в управлении страной и хозяйством – оппозиция наша будет расти, и страна тогда, – предупреждал еще 1926 г. Ф. Дзержинский, – найдет своего диктатора – похоронщика революции, – какие бы красные перья ни были на его костюме. Все почти диктаторы ныне – бывшие красные – Муссолини, Пилсудский…»[688].
