Идеологическая борьба внутри партии, отсутствие определенного курса, уже привели к тому, пояснял Ф. Дзержинский летом 1926 г., что «у нас не работа, а сплошная мука, – Функциональные комиссариаты с их компетенцией – это паралич жизни и жизнь чиновника-бюрократа. И мы из этого паралича не вырвемся без хирургии, без смелости, без молнии. Все ждут этой хирургии. Это будет то слово и дело, которого все ждут. И для нашего внутреннего, партийного положения это будет возрождение… Сейчас мы в болоте. Недовольства и ожиданий кругом, всюду. Наше внешнее положение очень тяжелое. У нас сейчас нет единой линии и твердой власти… Каждый комиссариат, каждый зам. и пом., и член в наркоматах – своя линия. Нет быстроты, своевременности и правильности решений»[689].
Окончательный перелом произошел с кризисом этапа «восстановления» в 1927–1929 гг., когда вопрос стал ребром: либо с Троцким за НЭП и мировую революцию, либо со Сталиным за ускоренную модернизацию. Победа Сталина стала результатом не столько аппаратной борьбы, сколько сознательным выбором партии, отражая настроения которой, Ф. Дзержинский еще в 1926 г. писал, что идеи Троцкого, Зиновьева, Пятакова, Шляпникова, на продолжение НЭПа и мировую революцию «поведут и партию, и страну к гибели»[690].
Победа курса на ускоренную индустриализацию означала проведение радикальных экономических и социальных реформ, что в столь сжатые сроки, и в таком враждебном окружении было возможно только при условии абсолютной мобилизации власти. Чем более широкие и глубокие интересы затрагивает мобилизация, тем большего уровня концентрации власти она требует, в конечном виде выражаясь в идее вождя.
Потребность в вожде не спускается сверху, а поднимается снизу, движимая инстинктом коллективного самосохранения, как внутренняя потребность общества в объединяющем и мобилизующем символе. «Во времена национальных волнений и национальных бедствий абсолютная монархия всегда казалась народу, справедливо или нет, высшим прибежищем, – постулировал эту закономерность Ч. Саролеа, – Она обязана своим существованием не случайности, а необходимости. И эта необходимость кажется столь очевидной, столь настоятельной каждому русскому, знающему свою историю, что все славянофилы, несмотря на либеральные тенденции, как в случае Аксакова и Юрия Самарина, отстаивали самодержавие, «Самодержавие», как краеугольный камень политического устройства»[691].
«Не будем забывать, – добавлял Саролеа, – что в жизни народов, диктаторский принцип власти до тех пор, пока он опирается на моральную или духовную основу, может быть столь же необходимым и, следовательно, столь же законным, как и принцип свободы. Не будем забывать, что даже в нашей собственной истории двумя наиболее решающими эпохами были военная диктатура Кромвеля и гражданская диктатура Питта. Не будем забывать, что римляне, то есть нация, которая из всех древних народов была наиболее успешной в практике свободы и самоуправления, никогда не колеблясь обращалась к такой диктатуре всякий раз, когда стране угрожала опасность. Salus populi suprema lex. (Благо народа – высший закон)»[692].
Если вождь оправдывает ожидание народа, то культ его личности возникает автоматически. «В грядущих поколениях, – указывал на закономерный характер этого явления в 1916 г. Ч. Саролеа, – крестьянство и духовенство будут видеть в Императоре и в Церкви свое духовное и светское Провидение, патриархальный и благодетельный деспотизм. Одним словом, Политическая реформа в России должна быть консервативной или будет провальной»[693]. Так и произошло, только на смену императору и средневековой церкви, большевики привели вождя и новую религию – религию современного индустриального века.
<p>ГУЛАГ</p>
