Он в изумлении посмотрел на нее. Его сознание отказывалось соединить эту прекрасную любящую женщину и жизнь в холодных монастырских стенах. Ему было неведомо, что подобные натуры, чья страстность нередко бывает причиной их гибели, наиболее способны к таким странным поступкам. Мужчина или женщина, которые действительно могут любить и терпеть – а они редки – могут также, когда их страсть полностью сломила их, повернуться, чтобы пойти вверх по каменистым тропам, ведущим к антиподам любви.
– Эдвард, – продолжила она, говоря очень медленно, – ты знаешь, какие отношения нас связывали, и что эти отношения значат для женщины. Ты знаешь, я любила тебя всем сердцем и всей моей душой… – после этих слов она вздрогнула и разрыдалась – Ты также знаешь, – продолжила она, – чем все закончилось… весь этот позорный конец. Но я пришла не затем, чтобы обвинять тебя. О нет, я не обвиняю тебя, это целиком и полностью моя вина, и если я что-то должна простить, то я прощаю. Какие бы воспоминания еще ни жили в моем сердце, клянусь, я подавила в себе все обиды, и я искренне желаю, чтобы ты был счастлив так, как ты представляешь себе счастье. Грех лежит на мне, вернее, лежал бы, обладай мы свободой воли, в чем лично я сомневаюсь. Мне следовало любить своего мужа или, вернее, человека, которого я считала своим мужем, поскольку при всех недостатках он был слеплен из другой глины, нежели ты, Эдвард.
Он поднял голову, но ничего не сказал.
– Я знаю, – продолжала она, указывая на портрет над камином, – что твои помыслы все еще сосредоточены на ней, я же для тебя – ничто и даже меньше, чем ничто. Когда я уйду, ты едва вспомнишь обо мне. Я не могу сказать, достигнешь ли ты своей цели, но мне кажется, что методы, с помощью которых ты пытаешься ее добиться, жестоки и постыдны. Но независимо от того, добьешься ты ее или нет, твоя судьба схожа с моей судьбой – ты будешь обречен любить ту, которая не только равнодушна к тебе, но которой ты неприятен; ту, что отдала свое тайное сердце другому мужчине. И я не знаю большего наказания, чем то, которое несут с собой эти ежедневные страдания.
– Звучит не слишком утешительно, – угрюмо произнес Эдвард Косси.
– Я всего лишь говорю тебе правду, – ответила она. – Как ты думаешь, какова была моя жизнь, когда я была окончательно сломлена и лишилась надежды, что решила покинуть мир и спрятать себя и свой позор под монашеским платьем? А теперь, Эдвард, – добавила она, немного помолчав, – я хочу кое-что тебе сказать, потому что я не уйду, – то есть, если ты позволишь мне уйти после того, что услышишь, – пока я не признаюсь. – И она подалась вперед и, глядя ему в глаза, прошептала: –
– Что?! – воскликнул он, вскакивая со стула. – Ты пыталась убить меня?
– Да, да, но не думай обо мне слишком строго. Я всего лишь обычная женщина, ты же приводил меня в бешенство… ты говорил мне, что я всего лишь твоя любовница, что де я не достойна общаться с той, на которой ты собрался жениться. Ты разозлил меня, и как только мне подвернулась возможность, – ружье, стоявшее у стены, – я выстрела в тебя. Боже, прости меня, я думаю, что я страдала больше, чем ты. О! Когда день за днем я видела, как ты лежал там, не зная, выживешь ты или умрешь, я думала, что сойду с ума от раскаяния и душевных мук!
До сих пор он ее слушал, а затем внезапно прошел через всю комнату к звонку. Она тотчас встала между ним и звонком.
– Что ты собираешься сделать? – спросила она.
– Что я собираюсь сделать? Я собираюсь послать за полицейским и отдать тебя под стражу за попытку убийства, только и всего.
Она схватила его за руку и посмотрела ему в лицо. Но тотчас отпустила.
– Конечно, – сказала она, – ты имеешь на это право. Позвони и пошли за полицейским, но только помни: сейчас никто ничего не знает, а на суде всплывет вся правда.
Это остановило его, и он задумался.
– Ну, так как? – сказала она. – Почему ты не звонишь?
– Я не звоню, – признался он, – потому что в целом, наверно, будет лучше тебя отпустить. Я не хочу больше с тобой связываться. Ты и без того навредила мне, а в конечном итоге даже пыталась убить меня. Уходи! Я думаю, монастырь – лучшее для тебя место. Ты слишком безнравственна и слишком опасна, чтобы оставаться на свободе.
– О! – воскликнула Белль, как будто ей было больно. – О! И это говорит тот, ради которого я дошла до такой жизни! О, Боже! Как жесток этот мир!
И она прижала руки к сердцу и, шатаясь, направилась к двери. Дойдя до нее, она повернулась, – ее руки все еще прижимали к сердцу грубую синюю ткань, – и тяжело прислонилась к косяку.
– Эдвард, – сказала она напряженным шепотом, ибо у нее перехватило дыхание, – Эдвард, я ухожу навсегда, неужели у тебя не найдется для меня ни единого доброго слова?
Он посмотрел на нее. Его красивое лицо было злым и холодным. Вместо этого он повернулся на каблуках.
