Он же всем сердцем любил ее. Во всей его горькой, одинокой жизни она была единственной, к кому тянулось его сердце. Правда, он силой вынудил ее выйти за него замуж, или, что примерно одно и то же, позволил это сделать ее вечно пьяному старому отцу. Но Квест любил ее и продолжать любить, а она насмехалась над ним, а перед лицом нелицеприятной правды о деньгах, ее деньгах, которые он заплатил другой женщине, правды, которую он был не в состоянии объяснить, разве что честно покаяться, что стало бы его гибелью, как и чем он мог ее в этом убедить, даже будь она готова его выслушать? Но ему было до обидного горько, что эту, единственную радость его жизни, у него отняли. Он потому с таким рвением бросился в погоню за богатством и положением, что отчасти имел законное право стремиться к этим вещам, а отчасти – чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, но, увы, тщетно.
Эти два призрака его жизни, жена-тигрица и красивая женщина, которая была его женой лишь номинально, постоянно появлялись бок о бок перед ним, марая красоту каждого вида и делая горькой сладость каждой радости. Но если в своих муках он жаждал отомстить Белль, которой он был омерзителен, то еще сильнее он жаждал отомстить Эдварду Косси, который, в известном смысле, по прихоти отнял у него ту единственную хорошую вещь, которая у него была. Его бесило, что этот человек, которого он во всех отношениях считал ниже себя, нанес ему такую травму, и он мечтал отплатить ему мерой за меру, сыграв на струнах его души; хотел нанести ему смертельный удар, точно такой же, как Косси нанес ему.
Мистер Квест был, вне всякого сомнения, дурной человек. Вся его жизнь была сплошным мошенничеством, он был эгоист и нечист на руку в своих махинациях и безжалостен, претворяя их в жизнь, но какова бы ни была мера его грехов, он не был обречен ждать другого мира, чтобы получить за них воздаяние. Ибо жизнь его была полна страданий, ощущавшихся им тем более остро по причине его проницательности и способностей его натуры. Пожалуй, самым острым из них было тошнотворное осознание того, что если бы не одна фатальная ошибка его юности, всего один неверный шаг, и он мог бы стать хорошим и даже великим человеком.
Однако сейчас, сбросив с себя часть этого бремени, он смог посвятить себя деланию денег и плетению паутины, которая должна была уничтожить его соперника, Эдварда Косси, и почти не думать о других своих заботах.
Между тем дела в замке шли очень благотворно для всех. Сквайр был счастлив, занимаясь улаживанием вопросов, связанных с передачей закладных, как будто это он ссудил кому-то тридцать тысяч фунтов, а не сам взял их в долг. «Великий» Джордж был счастлив поступлению наличности. Это позволяло ему посматривать на Джантера свысока и не без толики жалости, что было бальзамом для его измученной души, а также позволяло вести свои собственные многочисленные дела и не только. Ибо разве он не должен обустроить ферму у рва, тем более, что Михайлов день уже на носу?
Ида тоже была счастлива, счастливее, нежели когда-либо с момента смерти брата – по причинам, на которые мы уже намекали. Кроме того, мистер Эдвард Косси был в отъезде, и для Иды это было великим облегчением, ибо его присутствие для нее было тем же, что и присутствие полицейского для воришки – неприятное и наводящее на нехорошие мысли зрелище. Она полностью осознавала серьезность и последствия сделки, которую она заключила ради спасения отца и их дома, и на ее плечах лежала глубокая тень грядущих невзгод. Всякий раз, когда она видела, как ее отец суетится по поводу ежедневных дел и каких-то бумаг, всякий раз, когда вездесущий Джордж приезжал с видом меланхоличного удовлетворения и длинным списком сельскохозяйственного инвентаря, который он закупил на какой-то соседней распродаже по поводу Михайлова дня, эта тень становилась еще чернее, и она слышала лязг своих цепей. Поэтому она была более чем рада этой передышке.
Гарольд Кварич тоже был счастлив, хотя и несколько беспокойным и необычным образом. Миссис Джобсон (старуха, которая прислуживала ему в Моулхилле, наряду с садовником и глупой деревенской девицей, ее племянницей, которая перебила всю посуду и чуть не довела полковника до белого каления, хлопая дверями, сдвигая с места его бумаги и даже вытирая пыль с его лотков с римскими монетами), по секрету рассказала своим приятельницам в деревне, что по ее мнению бедный джентльмен подвинулся рассудком.
