Когда ее спросили, на чем основано это ее убеждение, она ответила, что он часами ходит взад-вперед по обшитой дубовыми панелями столовой. Когда же это упражнение, в результате которого, по словам миссис Джобсон, он уже протоптал на новом турецком ковре проплешину, ему надоедало, он вынимал «размазанный» (то есть размытый) рисунок, ставил его на стул и смотрел на него сквозь пальцы, качая головой и что-то бормоча себе под нос. Затем – еще одно убедительное доказательство помутнения рассудка – он брал пол-листа бумаги с какой-то надписью на нем, ставил его на каминную доску и долго разглядывал. Затем переворачивал вверх тормашками и снова разглядывал, затем ставил то одним боком, то другим, затем подносил к зеркалу и разглядывал его отражение и так далее. Когда ее спросили, откуда ей все это известно, она призналась, что ее племянница Джейн видела это в замочную скважину, а не один раз, а часто.
Разумеется, как тотчас понял опытный и проницательный читатель, это означало лишь то, что расхаживая по ковру и вытаптывая его, полковник думал об Иде. Разглядывая картину, которую она ему подарила, он восхищался ее кистью и пытался совместить восхищение со своей совестью и своими довольно своеобразными взглядами на искусство. А когда изучал лист бумаги, то тщетно пытался понять суть сообщения, которое во времена правления Карла Первого сэр Джеймс де ла Молль написал сыну в ночь накануне своей казни, будучи уверен, что в нем наверняка кроется ключ к местонахождению спрятанного стариком клада.
Разумеется, рассказ этой достойной женщины, миссис Джобсон, не утратил своей яркости в многочисленных пересказах, и когда, наконец, достиг ушей Иды, – не без помощи Джорджа, ибо в дополнение к своим иным многочисленным функциям, тот был единственным уполномоченным поставщиком новостей их деревни и графства, – из него следовало, что полковник Кварич окончательно свихнулся.
Десять минут спустя этот свихнувшийся лунатик прибыл в замок в парадном платье и в здравом уме, после чего Ида быстро повторила свою волнующую историю, отчасти к последующему дискомфорту миссис Джобсон и Джейн.
Никто, как кто-то однажды заметил с равной правдой и глубиной, не знает, что может произойти за минуту, и уж тем более, никто не знает, что произойдет, скажем, в течение двухсот сорока минут вечера. Например, Гарольд Кварич – хотя к этому времени он зашел так далеко, что мог без стеснения признаться себе в том, что совершенно и безнадежно влюблен в Иду, влюблен той устоявшейся и решительной страстью, какая иногда поражает немолодых людей, будь то мужчина или женщина – даже не предполагал, что до конца вечера он объявит ей о своей любви. Последствия этого заявления будут описаны нами в их должном порядке. Когда он переодевался к ужину, у него было не больше намерений сделать Иде предложение, нежели, чем лечь в постель, не раздеваясь.
Его любовь была глубокой и ровной, но, возможно, ей не хватало той дикой стремительности, которая уносит людей так далеко в их юности, порой гораздо дальше, нежели одобряет их разум. По сути, это была привязанность немолодого мужчины, и она была похожа на живописную страсть двадцатипятилетнего юноши в той же мере, что и мчащийся с гор бурлящий поток – на судоходную реку. Первый мчится, ревет, сметает мосты и разрушает счастливые дома, в то время как другая несет на своей безмятежной груди плоды мира и изобилия и, как правило, пригодна для нужд человека. Тем не менее, есть в бурных потоках своя прелесть. В этом первом порыве страсти есть свое величие, проистекающее из внезапного таяния снегов чистоты, веры сердца и бескорыстной, ничем не запятнанной преданности.
Но и горные потоки, и судоходные реки подвержены общей судьбе: и те и другие порой срываются в пропасть, и когда это происходит, даже последние на какое-то время перестают быть судоходными. Теперь эта катастрофа могла вот-вот настичь нашего друга полковника.
Итак, Гарольд Кварич отужинал, причем, вкусно и в приятном обществе. Сквайр, который в последнее время был бодр, как сверчок, этим вечером тоже был в ударе, рассказывая бесконечные истории непонятно о чем. В устах кого-то другого эти истории были бы до известной степени утомительны, но в устах старого джентльмена, рассказываемые с редким воодушевлением, они приобретали оригинальность и своеобразный аромат эпохи Тюдоров, отчего даже самая утомительная и длинная из его историй была бы приемлема в любом обществе.
Сам полковник тоже показал себя достаточно неожиданным образом. У него имелся запас сухого юмора, который он демонстрировал крайне редко, но когда всё же это делал, то самым похвальным образом. Вот и в этот вечер, он поистине блеснул этим своим качеством к вящему удовлетворению Иды, которая была женщиной не только умной, но и остроумной. Иными словами, ужин прошел в весьма приятной обстановке.
