– Что это? – спросила я, догнав его. – Что у тебя на спине?
Он замер, так и не дойдя до конца лестницы. Повернувшись ко мне, он взял меня за руку и поцеловал ее.
– Илона, – прошептал он. – Ты – не монстр, ты
Март 2008
Алекс
Я сидел на тупой лекции, куда меня засунул отец. Он разозлился на то, что я перечил ему, отказался идти работать в его компанию. Но я знал,
Его кампания
Отец засунул меня в частную школу, чтобы я пять дней из семи жил в специализированной привилегированной школе с такими же богатыми ублюдками, как он сам. Это была единственная школа подобного типа за Уралом, о чем часто любил повторять отец. Он гордился моим обучением, а я ненавидел эту школу и их вычурный кодекс поведения. Самодовольные хлыщи с полными кошельками денег – вот кто они. В их убеждениях не было места для жалости, сострадания и других человеческих чувств.
В тот день я не пошел на тренировку, решил серьезно поговорить с отцом. Мне надоел его тотальный контроль, и я приготовил целую протестную речь.
Однако, подъехав к дому на мопеде, который подарил мне отец на шестнадцатилетние, я увидел еще несколько тачек, припаркованных на нашей подъездной дорожке. Как черные гробы, усмехнулся я. Видимо отец дома, и кажется, решил устроить пирушку. Что ж, сегодня не удастся поговорить.
Тихо ступая по холлу коридора, я направлялся на второй этаж, в свою комнату, когда услышал крики. Я замер посреди лестницы. Что-то мне подсказывало, что стоило пройти мимо, идти в свою комнату и не ходить на крик. Но я не мог просто уйти. Кому-то нужна была помощь, возможно именно моя.
Развернувшись, я пошел на звук. Из холла в сторону кухни шел коридор, украшенный аркой. Пройдя через него, я вошел в кухню-столовую. Крики становились громче. Кричала явно девушка, судя по голосу – молодая.
Открыв дверь, ведущую в кабинет отца, я замер. На большом кожаном диване лежала девушка. На ней по-ковбойски сидел мой отец. Его левая рука держала девушку за шею. Правой рукой он наносил ей удары. Девушка была совершенно голая. Ее руки были связаны, ноги в кровавых порезах. Вокруг отца стояло несколько мужчин. Одного из них я узнал – он был помощником отца в кампании.
– Что за… – начал было я, но отец буквально сразу же подлетел ко мне и зарядил пощечину.
От неожиданности я попятился. Но на этом отец не закончил. Он схватил меня за волосы и потащил из кабинета.
– Какого черта ты тут делаешь? Я не для того плачу херову гору денег чтобы ты путался под ногами, – орал отец, волоча меня по коридору к лестнице. – Чертов щенок, ты все испортил! Прямо как твоя чертова мамаша!
– Не смей так говорить о моей матери! – заорал я, стараясь вырваться из его рук, но он был сильнее.
– Не смей так говорить… – спародировал меня отец писклявым голосом. – Это ты не смей рыскать по моему дому! Завтра же жду тебя в офисе. Видимо пришла пора тебе самому зарабатывать на хлеб, пора показать тебе какова жизнь на самом деле.
– Иди ты к черту со своей компанией и своими дружками – извращенцами!
Этот выпад отец мне не мог простить. Он ударил меня о перила лестницы. Я почувствовал, как искры посыпались из глаз, а губа треснула. Отец схватил стеклянную рамку с фотографией и начал бить меня ей.
– Я научу тебя слушаться старших, – орал он продолжая бить меня треснувшей рамкой. Из нее посыпались стекла, на которые я наступал в тщетных попытках отбиться, но ему было плевать. Как будто незримое зло вселилось в него. – Ты. Будешь. Уважать меня. Сучонок, я твой отец!
Он бил меня по спине, рукам, голове – везде, где доставали его руки.
Спустя несколько минут я уже перестал чувствовать боль. Отец начинал замедляться, его злость иссякла или же закончились силы, но бить меня он перестал.
– Если не хочешь идти в компанию как настоящий мужик, то пойдешь на самые говяные курсы для тупых баб, которые я смогу найти! Посмотрим, как ты приползешь ко мне на коленях, – он наклонился ко мне и прошипел на ухо. – Я проучу тебя, как твою испанскую шлюху-мать!
Он отпустил мою голову и пошел вниз по лестнице в сторону кабинета.
Я остался лежать. Боль разливалась по моей спине и ногам. Меня никогда никто не бил, и сейчас помимо физической боли, на меня накатилось понимание того, что я – ничтожество. Я не смог дать отпор. Я ничего не решаю в этой жизни.
Внизу снова послышались хрипящие стоны и крики. Отряхнув руки от осколков, я закрыл уши. Сжавшись в комок, я так и остался лежать на лестнице смотря на фотографию, которой отец меня бил. Рамка высыпалась полностью, осталось только рваное фото, на котором мы втроем: мама, я и отец стояли на опушке леса, под лучами солнца. Мне было лет пять. Тогда, у нас еще все было хорошо. Тогда мы были семьей.
