Полночь шаха полностью

– Вы владеете обо мне достаточно большим объемом информации, намного большим, чем известно самому Рустаму Керими. Лучше расскажите о себе, Мухтадир. Честное слово, я вас знаю в сто крат меньше, чем вы меня.

– А что рассказывать? – грустная трель коснулась голосовых связок полковника. – Детство вспоминать не хочется, хотя по ночам снятся несчастные лица родных братьев и сестер. Сколько их у меня, даже сам не помню. Но вам я попытаюсь что-нибудь наскрести из своего жалкого отрочества. Не знаю, чем вы меня обезоруживаете, но, похоже, не одна Ашраф видит в вас порядочного человека.

Икрами вздохнул, продолжая крепко держать руль автомобиля.

– Кем мы были?! Грязными, голодными оборвышами, выкинутыми жизнью и бедными родителями на произвол судьбы. Побирался каждый кто как мог. Не помню, сколько мне было, когда я шел по казвинскому базару, смотрел на ряды сочных фруктов, овощей, изюма, кураги, висячих туш молодой говядины и барашка. Запах свежеиспеченного хлеба до сих пор дразнит мои ноздри. Я был ужасно голоден. А был ли я когда-нибудь сытым? Сытый желудок был для меня чем-то вроде доброй сказки. Однажды вот эта, тогда еще детская рука непроизвольно потянулась к горячей лепешке. Я просто не мог удержаться. Голодный ребенок хотел есть… Но сильные руки схватили меня за ворот рубахи. «Красть грешно, сынок», – сказал мне незнакомец. Тогда он казался мне огромным, этот мужчина с толстым брюхом. «Есть хочу», – заскрипел я ему в ответ. Я не видел своих глаз, но его взгляда мне не забыть. Сильный был взгляд у этого человека, как и его руки. Черные, как уголь, глаза – не бегающие, как у хитреца. «Пойдем со мной», – сказал он мне. Мне было без разницы, убьет этот толстый человек меня или нет. Один из моих братьев, Мустафа, пропал к этому времени без вести. Мы о нем так больше ничего и не узнали. Жив он или нет, мне до сих пор не известно. Одним ребенком больше в семействе Икрами, одним меньше – какая разница?… Меньше ртов – больше сытых желудков. Поэтому я повиновался и пошел за ним. У него в руках был большой мешок. Он вытащил оттуда целую, не успевшую еще остыть лепешку и протянул мне. Я не стал дожидаться – жадно вцепился в лепешку своими зубами. Я знал: надо ее сожрать, пока этот добрый толстяк не передумал. Я жевал и жевал… Растягивал удовольствие. Вот это и есть наслаждение, Рустам. Это и есть счастье. Никакое золото, ни миллионы горошин бриллиантов, ни этот дорогой автомобиль никогда не смогут мне дать то ощущение счастья, когда твой желудок насыщается теплым, вкусным хлебом… Бриллианты не слопаешь, как ту вкусную лепешку. Чего гляди, застрянут в горле. Но халал-лепешка – никогда.

Мухтадир замолк. Тяжелое дыхание свидетельствовало, что воспоминания ему даются нелегко.

– И что дальше? – не смог далее выдерживать паузу Керими.

– Человека этого звали Джанетали, – продолжил полковник. – Дядя Джанетали. Он тренировал ребят зорханы. Поэтому у него и были такие крепкие руки. Не руки, а кувалды железные. Он взял меня под свою опеку. У него тоже была многодетная семья, но мне он частенько разрешал оставаться у него дома. Спал я на полу вместе с его сыновьями, ел вместе с ними. Не знаю, чем я ему приглянулся. Таких, как я, беспризорников бродило сотнями по улицам Ирана. Однако Всевышнему было угодно послать ангела в виде толстого Джанетали нечастному казвинскому мальчугану Мухтадиру.

Лицо советского дипломата по мере рассказа Икрами мрачнело примерно так же, как опускались сумерки над Тегераном. Детство Рустама, в отличие от рассказчика, было счастливым… Нынешние хозяева Ирана лишили его этого счастья. И после всего того, что случилось с ним, они хотят дружеского расположения к Пехлеви?! Черта с два.

– Я рос, становился сильнее, – голос полковника становился веселее. Его история входила в фазу радужных воспоминаний. Он даже слегка улыбнулся. – Мухтадир стал побеждать многих здоровенных ребят. Дядя Джанетали мной гордился. В Казвин стали приезжать борцы из других городов и даже из столицы. Были и проигрыши, но в большинстве случаев победителем становился я. Потом наступили счастливые двадцатые.

«Проклятые двадцатые», – сжав зубы, чуть не произнес Рустам.

– Реза-хан сверг Ахмед-шаха Каджар. Вот-вот он должен был надеть корону шаха. Персию ждала новая династия. Империи нужны были новые воины и верные люди. И Реза-хан начал посылать своих казаков для поиска нужных ребят, сильных, бесстрашных. Он формировал свою личную гвардию.

В один из светлых весенних дней к нам пожаловали люди в казацкой форме – папахи, кинжалы, пистолеты, нагайки. Все на красивых конях. С закрученными усами…

– Так вот у кого вы переняли моду носить пышные усы? – вклинил Рустам.