– Дорогой Харкурт, дело не в том, кто виноват. Какой смысл в поисках виновного и упреках? Нет, я пришел отнюдь не затем, чтобы пожурить вас за то, что вы не выполнили наш уговор. Я как представитель Стражей просто хочу предложить вам выбор.
– Выбор?
– Вот именно. Время – жестокий хозяин, и вы не в силах с этим не согласиться, так что мы не можем позволить себе роскошь быть добрыми. Я предлагаю вам выбрать одно из двух: либо вы сами добудете для нас Эликсир вместе с необходимыми для его изготовления рецептом и заклинанием, что, естественно, подразумевает раскрытие Великой Тайны, либо мы освободим вас от бремени отцовства.
– Вы убьете Льюиса?
– К сожалению, другого пути нет. Наш первоначальный план использовать седьмого герцога Рэднора, чтобы воздействовать на его сестру, окончился полным провалом. А ваш сын не смог добиться успеха более… романтичным путем. Мы полагаем, что благодаря вашему положению в клане и вашей близости к семейству Монтгомери вы можете добыть Эликсир и сами. Особенно если у вас будет соответствующий стимул.
– Но Эликсир хранится в катакомбах под площадью Фицрой…
– Куда вы, несомненно, можете получить доступ.
– Даже если бы мне это и удалось, я не знаю Великой Тайны. Это знание передается от одного Великого Мага к другому. Так что этот секрет хранит только сама Лилит.
– В таком случае, когда вы будете добывать для нас Эликсир, выведайте также правду о том, как его готовить, у вашей драгоценной Утренней Звезды. Или доставьте ее к нам, и мы сделаем все сами. Либо одно, либо другое.
– Она ничего мне не скажет. – Граф качает головой. – Уверяю вас, она не откроет Великой Тайны никому.
– Да ну? Что ж, поживем – увидим. Если вы не способны выведать у нее этот секрет, то доставьте к нам имеющийся в наличии запас Эликсира и вместе с ним привезите вашу спесивую Верховную Ведьму. Когда у нас будет и то и другое, мы позаботимся об остальном.
Я сижу в своей комнате и пишу письмо маме. О чем же написать? После недавних немецких бомбардировок и неудавшейся попытки Стражей похитить меня я решила, что оставаться в Лондоне ей небезопасно. Это было нелегко, но мне все-таки удалось убедить ее, что участившиеся налеты цеппелинов – это достаточная причина для того, чтобы уехать в Рэднор-холл. Бомбежки так ее пугали, что она, наверное, была бы счастлива уехать от них подальше, однако наше загородное поместье ей не по душе. Думаю, в Лондоне она чувствует себя ближе к отцу. И к Фредди. Так что мне пришлось придумать еще одну басню о здоровье Уизерса. Я сказала ей, что он захворал и, чтобы восстановиться, ему срочно нужны свежий воздух и покой. И в конце концов она согласилась уехать. В своем письме я уверяю ее, что в доме, несмотря на ее отсутствие, все идет так же гладко – хотя нам всем, разумеется, ее очень недостает – и что слуги прекрасно справляются со своими обязанностями и без Уизерса. Я рассказываю ей, какие растения цветут в нашем саду, хотя таких растений очень мало, поскольку весна задерживается, как будто решив, что столь веселому времени года не место в угрюмом Лондоне военной поры. Я не могу писать ей о страданиях людей. Она бы только расстроилась, если бы я упомянула, например, о том, как трудно сейчас живется семье Мэнганов. И я не осмеливаюсь упоминать Фредди. Я знаю, она любит о нем говорить, но если позволить ей предаваться фантазии о том, что он все еще жив, это только усугубит проблему. Надеюсь, со временем она приспособится к жизни без него. И разумеется, я не могу написать ей о том, что меня тревожит. Интересно, сколько раз отец хотел излить душу женщине, которую любил, но не мог этого сделать, потому что она и не подозревала, что он волшебник? Наверное, мне никогда еще не было так одиноко. Но к кому из членов клана я могу обратиться за поддержкой? А если бы здесь был Брэм? Смогла бы я ему все рассказать? Разве смог бы меня понять неволшебник?
Я пытаюсь сосредоточиться на написании письма, но внезапно меня охватывает такой ужас, что я роняю перьевую ручку и хватаюсь за сердце. Я чувствую такое стеснение в груди, что едва могу дышать, и мне становится ясно – Брэму грозит страшная опасность. На белой бумаге расплывается пятно чернил из ручки, выпавшей из моих пальцев, так по плоти может разливаться кровь.
– Брэм. – Объятая отчаянием, я не могу не прошептать его имя. – О, Брэм!
Я должна узнать, что с ним. Я так встревожена, так испугана, что мне нелегко успокоить свой разум, чтобы вызвать дух. Я знаю, многие из них сейчас близко. Я вызываю старого друга, духа, который не раз помогал мне отыскивать Брэма прежде.
«Скажи мне… он ранен? Что ты видишь? Что ты слышишь?»
«Он дышит? Он жив?»
