Он замечает, что одна из женщин перестает работать и смотрит вверх, но не на него, а в одно из находящихся под потолком окон, в которых видны только облака. Она склоняет голову набок, словно прислушиваясь. Брэм прислушивается тоже. Сначала он не слышит ничего, кроме фабричного шума, но затем начинает различать пугающий звук. Его глаза встречаются с глазами девушки, и они оба узнают хриплый рокот пропеллеров цеппелина. Женщины переглядываются. Одна из них похлопывает по дрожащей руке своей соседки. Никто не бросается к двери. Слышно, как где-то вдалеке рвутся бомбы, сбрасываемые на дома и заводы. Если одна из них упадет сюда, от «Кардэйл стил» и тех, кто здесь работает, не останется и следа. Все работницы знают это, и все же никто из них не пытается уйти. Они продолжают работать на победу в этой войне. Воя сирены еще не слышно, значит, цеппелин далеко. Брэм уже не раз убеждался в мужестве этих женщин и знает, что они не покинут своих рабочих мест, пока это не будет абсолютно необходимо.
Девушка на одной из дальних скамей неуверенно запевает популярную песню. Другие работницы подхватывают ее, и вскоре вся фабрика наполняется звуками пения. Этому мужественному хору вторит глухой грохот обороняющих город зенитных орудий. Наконец артиллерия замолкает. Угроза миновала. Пока.
В здание фабрики входит отец Брэма и по металлической лестнице торопливо поднимается к сыну. Он открывает рот, чтобы позвать Брэма домой, но потом передумывает.
Кардэйл-старший протягивает телеграмму.
– Это пришло тебе, сынок, – говорит он.
Брэм берет у него телеграмму и ловит себя на том, что никак не реагирует на то, что читает в ней. В ней говорится, что его следующее место службы – это Африка.
Несмотря на то что здесь топится плита и в котлах кипит суп, в кухне и столовой монастыря Пресвятой Марии стоит убийственный холод. Дующий уже день или даже более того студеный восточный ветер проникает в здание через каждую щель, которую ему только удается найти. Я помогаю сестре Эгнес расставить столы, но меня не согревает даже физическая нагрузка. Каково же сейчас тем, у кого нет денег, чтобы как следует отопить свои дома? Я знаю, что мерзну не только от ледяного ветра, холод идет и изнутри, порожденный моим ужасом перед страданиями духов. Теперь они обращаются ко мне очень часто, и притом все дальше и дальше от мест, где мы обычно общались прежде. Они мучаются, а мне нечем их утешить. Скоро состоится собрание клана, и я не знаю, как сказать об этом другим видным его членам. Лорд Граймс уже много лет является Хранителем Чаши, и он наверняка видел нечто подобное во время других войн. Но меня беспокоит то, что мои собственные действия подействовали на духов куда больше, чем я смею думать. Возможно, нынешнее поведение обитателей Царства Ночи действительно не имеет прецедентов. Возможно, в этом виновата я, и другие члены клана так мне и скажут. Хватит ли мне смелости поднять этот вопрос на общем собрании? Что бы сказала Друсилла? Она уже выразила свое разочарование во мне. А вот Виктория, похоже, меня поняла. Что до других, то они оставили свои мнения при себе. Признаться в мучающем меня страхе, страхе, что мои действия вызвали долгосрочные негативные последствия в Царстве Ночи… я даже не могу себе представить, как бы это восприняли другие члены клана. И не знаю, способен ли кто-нибудь из нас хоть как-то исправить дело.
– Мы готовы! – кричит сестра Бернадетт и хлопает в ладоши, чтобы напомнить нам всем, что сейчас откроются двери.
Я занимаю место за одним из котлов. Очередь сегодня стала еще длиннее, чем всегда, и от лютого холода люди в ней страдают еще больше. У меня разрывается сердце, когда я гляжу на маленьких детей, некоторые из которых босы, которых семьи посылают часами стоять в очереди на ветру, чтобы получить жалкую миску супа. Я удивляюсь необычным огненно-рыжим волосам одного из мальчиков постарше и, вглядевшись в его лицо вместо того, чтобы орудовать половником, понимаю, что он мне знаком.
– Фридом? – тихо спрашиваю я. – Фридом, неужели это ты?
Мальчик хмурит брови. Я чувствую, он узнал меня, но не хочет этого признать. И как его можно в этом винить? Трудно спорить с тем, что, если тебе приходится стоять в очереди за бесплатной миской супа, лучше делать это анонимно. Но я все равно должна с ним поговорить.
– Ты меня помнишь? Я приходила в дом твоего отца с подругой Шарлоттой. Это было давно, тогда ты еще не был таким взрослым молодым человеком. И еще… я приходила к Брэму. Помнишь?
При упоминании имени Брэма лицо Фридома немного проясняется, но совсем ненадолго.
– Быстрее! – слышится крик из очереди.
