Он берет мою свободную руку, и я становлюсь проводником. Олли не в состоянии прочесть много воспоминаний, но он находит то, что необходимо. Лицо какой-то женщины. Маленький мальчик. Ощущение радости – работа, которую он любит, – и Олли считает это достаточным. И еще – послевкусие Мидраута… но, полагаю, этого следовало ожидать, потому что ведь именно Мидраут натворил все это.
Мне приходит на ум некая мысль.
– Можешь принести коробку? – шепчу я Джин.
И через несколько мгновения рядом со мной Иаза, он держит разноцветную коробку-головоломку. Константин заслуживает этого – его мечты имеют значение.
Я беру несколько желаний Константина – желаний для самого себя, для его семьи, для «Кричи громче», – и осторожно сворачиваю их, пока они не смягчаются. А потом я вдуваю их в сосуд. Это труднее, чем я могла представить. Иммрал, что скрепляет коробку, бунтует против моего намерения: в нем уже и так слишком много воображений. Но постепенно я впихиваю внутрь мечты Константина, словно вливаю патоку в бетон. Вкус воображения Константина наполняет мой рот: он напоминает мне книги, старые и новые.
Дело сделано.
Я снова сосредотачиваюсь на Константине. Теперь я беру его воспоминания и сплетаю их вместе, пока они не превращаются в спокойное лоскутное одеяло. Я накрываю им Константина – если я не могу его исцелить, то хотя бы могу дать ему покой в последние моменты. Потом мое бедро снова обжигает болью через сумочку, но сейчас мне не до нее.
Стоны Константина становятся тише. Потом они окончательно затихают, и остаются лишь признаки дыхания, вдох, выдох, медленнее и медленнее… А потом он уходит. Я точно знаю, когда наступает момент его смерти, потому что вкус старых книг испаряется.
– Мы унесем его отсюда, Ферн, – шепчет Джин, уводя меня прочь, давая мне разрешение уйти.
Я не помню, как спустилась по ступеням Тинтагеля. Следующий момент, когда я осознаю себя, – я стою на коленях у входа в аптекарский огород, жадно вдыхая свежий воздух. Все мое тело болит от того, через что ему пришлось пройти этой ночью, но это несравнимо с болью в моей груди.
Меня обнимают сильные руки. Самсон.
– Так не надо, – мягко произносит он. – Так не надо.
– Я не хочу без конца плакать, – бормочу я сквозь слезы. – Я хочу что-то сделать со всем этим.
– Ты делаешь, – говорит он, а когда я качаю головой, он разворачивает меня лицом к себе.
Он выглядит более усталым, чем когда-либо. На его щеке все еще виднеется след крови.
– Это не весы, Ферн. Мы не кладем на одну чашу умерших, а на другую – спасенных, мы не оцениваем тебя так. Все по-другому.
Он ведет меня к платформе, возвращающей в Итхр, помогает найти мой портал. Ерошит мои волосы, а потом, прямо в тот момент, когда портал уже уносит меня в Итхр, быстро, так быстро, что я даже думаю, что мне это почудилось, прижимается губами к моим губам.
Память о поцелуе Самсона еще живет на моих губах, когда я просыпаюсь, и это так сладко, что я почти уверена, что это действительно был сон. Он не может заменить воспоминания обо всем прочем, случившемся ночью, но этот поцелуй, вместе с предложением мира от Джин, сглаживает шипы несправедливости.
Первым, что я делаю, – это выясняю, есть ли что-нибудь по телевизору о ночной атаке. Веб-сайт «Кричи громче» уже знает о Константине. Некролог бесцветен, его сопровождают многочисленные комментарии сторонников партии. Первые несколько банально сочувственны, а потом происходит нечто странное. Кто-то пишет: «Могу поспорить, „Один голос“ будет распевать на улицах». За этим следует поток саркастического согласия. Потом кто-то замечает: «Ну, ребята, сейчас не время проводить его политику. Не похоже, чтобы в этом был виноват Мидраут».
Дальше льется настоящий поток. Я читаю споры между людьми, которые предположительно должны стоять на одной стороне, и моя грусть становится все глубже. Конечно, ирония в том, что в его смерти действительно виноват Мидраут, но все эти люди просто не могут об этом знать, если, конечно, они не таны. И они превращают трагическую смерть в некое политическое движение. Я представления не имею, что об этом думать. Я не понимала Константина достаточно хорошо, чтобы знать, желал ли он стать символом благодаря этой стороне его жизни или предпочел бы остаться в памяти как человек, в котором было нечто большее, чем его убеждения. И это поворачивает мои мысли в новую сторону: не являемся ли
Я покидаю сайт «Кричи громче» и ищу сведения о других убитых сновидцах. Упоминаний почти нет. Похоже, никто не связал их смерть с тем, что они были угрозой планам Мидраута: адвокат по защите прав человека, женщина, с которой Константин учился в школе, непокорный журналист, откровенно недовольный избиратель… Мидраут все лучше скрывает свои преступления.
