– Они станут идеальными персонами для Мидраута.
– Именно.
– Можно мне их увидеть? – спрашиваю я. – Может, я сумею помочь.
– Не раньше, чем я осмотрю сыпь на твоем лице.
– Какая еще сыпь?
Я провожу ладонью по щекам, а Джин подает мне зеркало. Кожа распухла, вздулась, почти как…
– Вот, – говорит Джин, держа зеркало передо мной.
Следы слабые, но отчетливые. Это не сыпь. Это мой шрам от ожога, он становится видимым в Аннуне. Я снова трогаю его.
– Больно? – спрашивает Джин, открывая какую-то мазь.
– Не так, как в Итхре, это точно, – отвечаю я.
Мне приходится сдержать дыхание, когда я пальцами нащупываю сморщенную кожу, – не из-за ощущения, а потому, как я это воспринимаю. Свобода. Да-да, свобода. Это мой маленький секрет, я на один шаг ближе к моим друзьям.
И я не стыжусь шрама, больше не стыжусь.
– Ты вот так выглядишь в Итхре? – со странным выражением лица говорит Джин.
– Долгая история, – отмахиваюсь я. – Тебе незачем из-за этого беспокоиться.
Она пристально смотрит на меня, какие-то слова зреют в ее уме и наконец срываются с губ:
– Знаешь, я думала, у меня есть Иммрал.
– Что?
– Когда я впервые о нем услышала, то была уверена, что у меня он есть. Поэтому я так много знаю о твоей силе. Я думала, что могу стать первым человеком, способным с его помощью творить добро. Первым, кто не был рыцарем. Думала, что смогла бы лечить людей, вместо того чтобы уничтожать их.
И внезапно враждебность Джин приобретает смысл. Как и все ее ехидные комментарии и язвительные замечания. Простая зависть. Или, возможно, не такая уж простая. Я пытаюсь встать на ее место: некто столь пугающе умный, как Джин, уверенный, что он лучший во всем… Я никогда не испытывала такого прежде, потому что всегда чувствовала, что другие лучше меня: Олли, Лотти, Рамеш, Самсон… Для Джин это должно было стать мрачнейшим моментом. Потерей направления.
– Наверное, мне понадобилось какое-то время, чтобы понять: обладание Иммралом не делает все таким простым, как мне казалось, – продолжает Джин.
А я думаю, что это ее способ принести извинения.
– Тебе не нужен Иммрал, чтобы быть потрясающим аптекарем, – замечаю я. – А вот я без Иммрала – ничто.
И это мой способ принести ответные извинения.
Боль в бедре заставляет меня поморщиться: что-то меня обжигает. Я нащупываю сумочку, что лежит рядом со мной, и достаю монету с драгоценностями, оставленную моей матерью. Я могу поклясться, что прежде только один из камней на ней был цветным – теперь таких два. Один из них сапфир, второй – аметист. Мы с Джин изумленно переглядываемся.
Джин помогает мне спуститься с моей платформы и подойти к двум выжившим сновидцам, и я обещаю ей обязательно рассказать о монете лорду Элленби и Иазе. Константин тихо стонет на подушках. В другом конце комнаты растянули простыню перед рядом кроватей. Там лежат умершие спящие и павшие таны: Брендон, Линнея, Майлос и Вьен. Неризан склоняется над телами товарищей, тихо рыдая.
Я ловлю взгляд Джин. Она угрюма и напряжена, но держит себя в руках. Я начинаю понимать, через что приходится проходить аптекарям. Конечно, в последнее время и рыцарям приходилось туго, но до прошлого года миновало больше десятка лет, когда кто-то из рыцарей погибал во время исполнения долга. Куда чаще аптекарям приходится иметь дело со сновидцами, на которых нападают и калечат кошмары. Но все равно не так уж часто спящие погибали в наше дежурство – или так было до Мидраута. Когда же они были близки к смерти или сильно страдали от кошмаров, именно аптекарям приходится исцелять их, или просто провожать их теплым участием и улыбкой, когда те ускользали, или становиться свидетелями конца чьей-то жизни.
Наше взаимное признание придает мне храбрости: я беру руку Джин и мягко сжимаю ее.
Там, где следует быть грудной клетке Константина, – лишь внешний слой торса. Верхняя часть черепа провалилась, взгляд пустой, рассеянный. Там, где должны быть зубы и язык, – просто зияющая чернота, и при каждом вздохе – струйки крови.
Я видела своего друга обезглавленным. Видела, как моего лейтенанта разорвали пополам, а грудь другого друга распороли прямо у меня на глазах. Но это все равно худшее из всего, чему я была свидетелем: это самая чудовищная деформация человека, какую только можно вообразить.
Один из аптекарей смотрит на Константина со смесью отвращения и жалости, и во мне разгорается гнев. Я ловила точно такие же взгляды в Итхре, из-за цвета моих глаз и шрама. Но этот сновидец не заслужил подобных эмоций. Я беру его за руку и закрываю глаза, посылая свой Иммрал – насколько он способен отозваться при такой головной боли, – в Константина, исследуя изнутри его пустое тело. Я хочу увидеть, есть ли способ восстановить то, что у него отобрано. Но инспайрам не за что зацепиться. Осталось слишком мало.
– Можешь?.. – тихо спрашивает Джин.
Я качаю головой.
Константин поворачивает ко мне то, что осталось от его головы.
– Я здесь, – слышу я за спиной голос Олли.
