Насчет памятника – бог с ним; это, видать, у Гавриила Попова такой пунктик. А вот идея завязать рот – чтобы, значит, метко сказанное русское слово не коснулось ушей палача (после чего, само собой, пришлось бы ему тоже, на всякий случай, проследовать к стенке, – а за ним, видимо, и тому товарищу, который обезвредит его), – свидетельствует о более чем серьезном отношении органов к истории как науке.
А Гавриил Попов еще рассуждает про «упущенный шанс человечества». Дескать, можно же было воспользоваться плодами Победы правильно, а именно – «форсировать переход к постиндустриальному строю».
Ага. Ща. Они форсируют. Потом догонят и форсируют еще.
Фотография женщины: Мария Башкирцева. Дневник. Елизавета Дьяконова. Дневник
СПб.: Кирцидели, 2005.
Башкирцева – та самая (1858–1884). Про которую каждый что-то слышал. Ровно столько, сколько и надо: живопись, туберкулез, Париж, белое платье, сто шесть толстых тетрадей на французском языке.
Тут, понятно, лишь отрывки – зато в новом и очень хорошем переводе (Елены Баевской). Передающем, так сказать, игру словесной мимики.
Поскольку дело не в событиях – какие там события! так, впечатления, соображения, разговоры, несколько поцелуев, – а дело в том, чтобы держаться выше этого всего. Умней обиды, боли, слабости, страха. И если всплакнуть – то сразу же и пошутить. В общем, быть женщиной необыкновенной. С которой не соскучишься и через триста лет. То есть быть самой собой, какая есть. Достойной такой любви, quantum nulla amabitur, да только при жизни фиг дождешься.
Когда-нибудь. Когда прочитают.
Стало быть, надо хорошо выглядеть, надо храбриться.
«Судя по всему, моя худоба и все прочее не от чахотки; это случайная хворь, которую я подхватила, но никому о ней не рассказывала, – все надеялась, что сама пройдет, и продолжала лечить легкие, которые за это время не стали хуже.
Но не буду морочить вам голову своими хворями. Главное, что я ничего не могу делать!!!
Ничего!»
В сущности, все в порядке: внешность привлекательна, талант, кажется, есть; а также в некотором количестве деньги и свобода;
только жаль, стрептомицин еще не открыт.
Да, грустно – честно говоря, и скучно, – а все же ничто не сравнится, предупреждаю, с угрюмой тоской, которую наведет на вас монотонный, резкий голос и жалкая судьба Елизаветы Дьяконовой (1874–1902).
Провинциалка, курсистка – истеричка, самоубийца.
Вообще, я очень жалею, что прочитал эту книгу – эту самую «Фотографию женщины», хоть она и составлена с большим тщанием, специалистами серьезными. Столько в ней одиночества, безвыходного несчастья и смерти. А загляни я сперва в послесловие – вообще не взял бы в руки.
Там Александр Эткинд сообщает, что дневник – жанр самоудовлетворения. «Читая дневники обеих русских девушек, чувствуешь, как работа над ними заменяла им партнеров по общению, которых они себя лишили. Рассматривание своего тела, постоянные сомнения в его полноценности…»
Что-то еще про «девичьи грехи».
Так-то, mesdames. И никто не заступится: наука, блин.
А то разбежались (и я за вами), как Добчинский с Бобчинским: скажите, мол, всем там вельможам разным, сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство или превосходительство, жили когда-то на свете и мы.
Андрей Бычков. Дипендра
Роман / Екатеринбург: Ультра. Культура, 2004.
Каюсь: опять подвело чутье. Загадочным названием прельстился, обложкой чрезмерно уродливой: под такими часто тикает сюжетный механизм, пускай примитивный. Опять же, в роли герольда – Юрий Мамлеев:
«Творчество Андрея Бычкова, несомненно, представляет собой уникальное и крайне интересное явление в современной русской литературе».
(Странные мы существа: ну вот что мне Юрий Мамлеев? Читал же я его собственный шедевр: там есть персонаж, питающийся своими прыщами; мало ли про что этот художник слова напишет:
А также соблазняла, признаюсь, – очень уж напрашивалась – фраза по лекалу А. И. П-на (люблю его безумный метод мгновенных обобщений): екатеринбургские хорошо пишут!
И, кстати, так оно и есть: совсем недурно. Каждое предложение как следует отшлифовано и катится по странице, как шарик по блюдцу. От них такой ровный, однообразный шум. Вернее, шорох. Переходящий в прозрачные, но вполне правдоподобные сцены.
Чего еще желать от беллетристики? Всего лишь двух вещей: мало-мальски связной истории; мало-мальски занимательного действующего в ней лица.
