Толпа лениво отхлынула назад. Молодой человек с кнопками повернул ручку шпингалета на стенде у колонны, и застекленная рама, блеснув на солнце, со скрипом отворилась. Женщина подавала листы, а ее помощник прикреплял их к панели стенда канцелярскими кнопками, время от времени отгоняя толпу абитуриентов:
— Да погодите вы! Куда спешите? Сейчас все увидите. И тем скорее, чем меньше будете нам мешать!
В конце концов, списки были вывешены, и вывесившие их сотрудники незамедлительно удалились. А толпа устремилась к стенду, едва не снеся его с опор. Я решил подождать, пока эта туча рассеется, ибо подойти к спискам, не расталкивая локтями окружающих, было нереально.
Абитуриенты рвались к стенду, беспардонно толкаясь и отчаянно бранясь, а я стоял чуть поодаль и не спеша курил сигарету. Я чрезвычайно гордился тем, что теперь имею на это официальное право.
Мое внимание привлекли тихие всхлипывания. Я обернулся и увидел рыдающую девочку — ту самую с рыженькими косичками, которая несколько минут тому назад обещала закричать от счастья, если найдет себя в списках.
— Ну почему, почему… мне… так не везет? — говорила она в промежутках между приступами горьких рыданий. — Ведь я так готовилась, ты же знаешь! Зачем, скажи мне, золотая медаль тогда? Почему в этом году медали не учитывают? У меня двадцать три балла к тому же, а меня не приняли!
— Да погоди ты расстраиваться, Тома, — утешала ее Пиковая дама. — Тридцать первого будут дополнительные списки. Может быть, ты там себя найдешь. К председателю приемной комиссии сходим, ты же ничего не теряешь от этого.
Мне стало неописуемо жалко эту беззащитную девочку, и я хотел было попытаться как-то ее успокоить, но Пиковая дама взяла ее под руку, и они поднялись по ступенькам на крыльцо и исчезли в двери электрокорпуса.
Из толпы выскочил широкоплечий парняга и, улыбаясь во весь рот, поднял вверх сжатую в кулак руку с криком:
— Поступил! Поступил! Уррра-а-а!
Толпа кричала, шумела, гудела, бурлила и вибрировала, как штормовое море у прибрежных скал. Одни прыгали от радости, другие бранились, проклиная судьбу, третьи молча уходили прочь, потупив взгляд в землю. Наконец, толпа у стенда настолько поредела, что к нему можно было кое-как продиффундировать, что я тут же и сделал.
Списки, как и следовало ожидать, были составлены в алфавитном порядке. Дрожа от волнения, я отыскал лист с буквой «О» и стал читать. Оберемко… Ольшанкий… Омелькин… По мере того, как я приближался к месту, на котором должна быть моя фамилия, меня все сильнее и сильнее бил неописуемый мандраж. В ушах пульсировал шум, напоминающий морской прибой в штормовую погоду. Сердце стучало, как молот в тяжелой кузнице, руки заметно дрожали. Онищук… Осипенко… Охрименко… Очерет… Я не поверил своим глазам. Да! Да! Это действительно я! Очерет Геннадий Алексеевич 1941 года рождения! Это, конечно же, я!
Прочитав еще раз всю строку со своими данными, я вышел из толпы и, не переводя дыхания, побежал в ближайшее почтовое отделение и отправил маме телеграмму: «списки вывесили = меня зачислили = Гена».
Тетя Саша открыла дверь и, замерев на месте, молча уставилась на меня вопрошающим взглядом.
— Поздравьте меня, тетя Сашенька. Я студент! — сказал я не без гордости.
У тети Саши задрожали губы, и лицо ее исказила гримаса рыдания. Она раскинула руки и кинулась мне на грудь, тут же увлажнив ее слезами неподдельно искренней радости.
— Наконец-то! Наконец-то, деточка ты моя! Поздравляю, племяшек мой родненький! Услышал Господь мою молитву вдовью за сироту!
Она отстранилась и начала истово креститься, рыдая и причитая:
— Слава тебе, Господи Иисусе Христе, слава тебе! Пресвятая Богородица, слава тебе! Пресвятой Николай Угодничек — Божий помощничек, небесный утешителю, слава тебе! Слава пресвятым Иоанну Воину и Георгию Победоносцу ныне, присно и во веки веков! Спасибо вам, святители, услышавшие мою молитву вдовью за дитя моего братика меньшого, на поле брани убиенного в расцвете сил!
Я обнял старую любящую тетку, погладил по изрядно поредевшим седым волосам и нежно поцеловал в темя.
— Ну, все, тетя Сашенька, все. Успокойтесь, дорогая. Все. Вот — я уже и документ в приемной комиссии взял — справку, что я зачислен. Завтра домой поеду, — сказал я, взяв в обе руки ее лицо, мокрое от слез.
— Пойдем, детка. Обедать будем. И чего ты так долго? Где тебя все это время черти носили? Я так переволновалась! Думала уже, что тебя не приняли, и ты боишься домой идти, — говорила тетка, понемногу успокаиваясь.
— Я же на почту ходил, в очереди стоял. Отправил маме телеграмму. Там таких, как я — видимо-невидимо! Потом в приемной комиссии документ получал. Тоже очередь выстоять пришлось. Только иногородним дали. А харьковчане завтра получать будут, — говорил я, раздеваясь.
— А чего тебе завтра ехать? Отдохни немного. Через пару дней поедешь, — сказала тетя Саша и принялась накрывать на стол.
