— Зачем? Ведь мы и встречались-то всего-ничего. По пальцам одной руки можно перечесть, — ответила она, пожав плечами.
— Было прекрасное начало. Для меня, во всяком случае. Так почему бы не быть не менее, я надеюсь, прекрасному продолжению? — ответил я, стараясь выглядеть непринужденным.
— Кто знает, каким оно будет, если вообще будет? Впрочем, я не против. А у тебя есть на чем записать и чем? — лукаво спросила она.
— А как же! Я человек предусмотрительный. Заранее приготовил, — сказал я, доставая блокнот и авторучку.
Она продиктовала адрес и замолчала, взглянув на круглые часы на столбе над платформой.
— А телефончик у тебя дома есть? — спросил я, совершенно не рассчитывая на положительный ответ.
— Телефончик — есть, — озорно ответила Света и тоже продиктовала.
Я вырвал из блокнота листок и протянул Светлане.
— Вот, возьми, пожалуйста.
— Что это? — спросила она, пытаясь при тусклом ночном освещении прочесть написанное на листке.
— Адреса: моей тети — харьковский и мой домашний — запорожский. На всякий случай.
— Отъезжающих прошу зайти в вагон, — сказала строгая проводница, осветив тяжелым электрическим фонарем циферблат своих наручных часов.
Света сделала шаг в сторону вагона, но я удержал ее за руку.
— Погоди… рано еще. До отправления целых десять минут.
По радио объявили, что посадка на сумской поезд заканчивается. Заиграла музыка, и красивый тенор чувственно запел:
«Сиреневый туман над нами проплывает, Над тамбуром горит полночная звезда. Кондуктор не спешит, кондуктор понимает, Что с девушкою я прощаюсь навсегда.»
— Все, Гена, — прошептала Светлана, — прощаемся.
— Не спеши, успеешь еще, — не сказал, а простонал я.
Светлана ласково улыбнулась и сжала мою руку в своей. А сладкий голос певца продолжал:
«Ты смотришь мне в глаза и руку пожимаешь, Уеду я на год, а может быть, на два, А может, навсегда ты друга потеряешь? Еще один звонок — и уезжаю я.»
— Слышишь, это песня про нас с тобой, — пролепетал я, привлекая ее к себе.
Она не отстранилась. Мы замерли, тесно прижавшись друг к другу и глядя один другому в глаза. Уже хорошо знакомый травный запах ее волос и будоражащий аромат девичьего тела и дыхания вихрем закружили мне голову. Я прижал ее к себе, что было сил, наши губы сами по себе сблизились, и я припал к ним в каком-то неистовом, совершенно неконтролируемом поцелуе. Внезапно она как-то по-особому застонала и вдруг резко отпрянула. Светлана часто и глубоко дышала, глядя на меня широко раскрытыми глазами, полными слез и какого-то душераздирающего укора.
— Гена… — чувственно прошептала она, — зачем ты так?.. Я не ожидала…
— Как же… можно расстаться без прощального поцелуя? — неуклюже оправдывался я.
А песня продолжала звучать, беспощадно царапая мне душу:
«Последнее “прости” с любимых губ слетает, В глазах твоих больших — тревога и печаль. Еще один звонок — и смолкнет шум вокзала, И поезд унесет в сиреневую даль.»
— Я думала… ты… просто так — по-дружески поцелуешь на прощанье, и все. А ты… по-настоящему… Нельзя так… это травмирует меня… Мне… тяжело теперь будет…
Она заплакала и припала к моей груди, а я нежно погладил ее шелковистые волосы, отливающие при вечернем свете каким-то колдовским, белесым металлическим блеском.
— Эй, голубки! — крикнула нам из тамбура проводница. — Хватит ворковать, сейчас отправляемся. Девочка, заходи скорее — перед смертью не надышишься!
Светлана нежно отстранила меня и вскочила в тамбур. Проводница опустила площадку и, держась за поручень, замерла в дверном проеме с флажком в руке. Светлана стояла за ее спиной и, плача, махала мне рукой. Поезд тронулся и медленно поплыл вдоль платформы, постепенно набирая скорость и увозя от меня лучшую в мире девчонку. А я бежал за вагоном, отчаянно маша рукой, пока густая темно-лиловая ночная мгла не поглотила мерцающие вдали хвостовые огни поезда.
Юлий Гарбузов
20 августа 2007 года, понедельник
Харьков, Украина
