Я говорю имъ: это правда. Паскаль говорить: il faudra mourir seul,7 a и жить надо seul — съ Богомъ. И они согласились и говорятъ: жалко. Хорошо очень то, чт'o бываетъ въ душ, хотлось бы вмст съ другимъ, чтобы было это хорошее. А я говорю: да вотъ мы вс вмст любимъ другъ друга, вотъ сейчасъ и общаемся этимъ хорожимъ, и намъ хорошо. А главное, что vivre seul8 съ Богомъ хорошо. Он говорятъ: «нтъ, не совсмъ». А я говорю: да вдь только тогда, когда живешь, и по мр того, как живешь одинъ съ Богомъ с сходишься любовно съ другими какъ вотъ мы теперь. Жить одном съ Богомъ это единственная дорога, на к[оторой] мы вс сходимся и сходились на томъ лучшемъ, что есть въ насъ. Это лучшая единственная радость. И я испытывалъ ее, говоря съ ними, и испытываю ее, общаясъ съ вами.
Поша ухалъ въ Самару съ Левой.9 Они оба хороши. И имъ врно будетъ хорошо.
Я понемногу пишу. Все не кончилъ, но все подвигаюсь. Пишите мн. Цлую васъ и всхъ вашихъ. Ев[генія] Ив[ановича] особенно. Удивляюсь пропаж письма. Это къ лучшему. Оно б[ыло] нехорошее, неясное. Хотлъ я сказать тамъ одно: то, что если въ душ человка совершился тотъ переворотъ, вслдствіе к[отораго] цль жизни не во мн, а въ исполненіи воли Отца, то не можетъ быть вопроса о вншнемъ измненіи или неизмненіи жизни. Вопросъ этотъ несовмстимъ съ требованіями исполненія воли Бога. Измненія жизни будутъ неизбжными послдствіями исполненія воли Б[ога].
Публикуется впервые. На подлиннике надпись черным карандашом рукой Черткова: «9 или 10 (?) Мр. 92. Бегичевка № 303». Письмо, повидимому, начато 5 и закончено 7 марта, так как Толстой сам указывает, что пишет через два дня после того, как написал первые две фразы, и дальше упоминает о предстоящем «завтра» свидании с Писаревым, которое, судя по письму Толстого к С. А. Толстой (см. ПЖ, 405), должно было состояться 8 марта.
Ответ на письмо Черткова от 20 февраля, в котором Чертков писал, что предыдущее письмо Толстого очень тронуло и ободрило сестру А. К. Чертковой и, далее, делился мыслями, которые явились у него при чтении письма Толстого Хилкову от 7 февраля 1892 г. (т. 66): «Я особенно дорожу именно такими вашими мыслями, не то что определяющими, но касающимися той связи, которая существует между здешнею нашею временною и несовершенною формою жизни, и той жизнью, от которой мы истекаем и к которой возвращаемся. В Петербурге я взял у одного знакомого сочинения Берклея, надеясь найти в них много хорошего, так как он смотрит на матерьяльный мир, как на менее реальный, чем мир сознания. Но хотя я и встретил у него несколько хороших мыслей, однако решительно ничего нового не нашел у него, и меня даже удивляет скудость так называемой философской науки, в истории которой Берклей представляет эпоху и совершил переворот в то время, как всякий наш самобытный крестьянин — духоборец гораздо яснее, шире и глубже сознает то самое, что Берклей внес в философию в такой в сущности смутной и недоговоренной форме». Далее Чертков писал: «От лиц, сочувствующих вам в Петербурге, и даже ваших единомышленников, насколько можно так называть тех, кто все ж таки не вполне понимает вашу душу, я узнаю, что там ходят какие-то слухи, будто вы под влиянием давления окружающих порою как бы ослабеваете и делаете то, чего вам бы не следовало делать. Сопоставляя это с тем, что пишет Новоселов Жене о том, что вы на этих днях послали опровержение на обвинения против вас, я делаю предположение, не за то ли вас и осуждают не достаточно понимающие вас друзья, что вы возражаете. И на это я хотел вам на всякий случай сказать то, что вы вероятно и без меня знаете: если каким-нибудь искажением или утрированием, хотя бы и невольным, ваших мыслей какой-нибудь переводчик или публицист придаст им местами оттенок не достаточно любовно христианский, и этим вызовет в людях предположение, будто вы проповедуете «восстание», то из жалости к этому лицу, вы не только не должны были бы, но не имеете права оставлять подобное недоразумение без возражения, ибо дело здесь касается уже не вас лично, а дорогого нам всем учения Христа, допускать искажение которого не следует ни для каких частных целей в роде выгораживания личности переводчика. Другое, что я хотел вам сказать, ото то, что я за вас совершенно спокоен в том, что вы не побоитесь никаких преследований, и из-за них не покривите душой ни на одну иоту. Но я. каюсь в этом, не достаточно несомненно уверен в том, что вы под влиянием предположений со стороны друзей единомышленников о том, что вы не достаточно тверды, в каком-нибудь еще сомнительном для вас самих случае, не склонили бы весы в сторону, если не вызова преследования, то намеренного воздержания от того, что могло бы без всякого компромисса с вашей стороны устранить или задержать преследование. В особенности я боюсь этого, когда вспоминаю, что вам самим подчас невольно хочется пострадать за ваши убеждения».