— Трое, — поправился Гром. — Живых — двое. Третий, Калина, тяжело ранен был. Заражение крови. Умирал долго, Катерина у себя прятала, в крыивке.
— В хате? — удивленно переспросил Левченко, мигом поняв поведение Липской, когда вошел к ней во двор.
— Просто под вашими носами, — теперь Гром улыбнулся. — У нас был летучий отряд. Летом по приказу военного штаба краевой группы отправились сюда, чтобы проверить возможности для передислокации в советский тыл больших подразделений армии.
— Для чего?
— Борьба продолжается, Левченко.
— Пусть. Значит, начальника милиции Тищенко, на чье место я пришел, ваши убили?
— Мои хлопцы, — кивнул великан. — Потом отошли в другой район. Там попали в засаду. Местные поляки донесли советам. Те прислали НКВД. Вырвалось нас трое. Думали — Калина доживет. Он дотянул сюда, до Сатанова. У нас Катерина — надежный человек. Но если бы еще вовремя полечить. Тополя на мину наступил, говорил уже. Я вот в капкан.
— Ты к делу ближе, Гром. К делу. Откуда мина, почему капкан? О каком месте речь? И главное: как все это связано с тем, кто убивает людей возле Сатанова?
Великан вытянул ногу перед собой.
— Тогда помогай, Андрей. Сам бы справился, наверное. Не сразу, но не такой уж слабый. Только тебя же сам Бог послал, вижу. Хоть в Бога ты и не веришь, всуе поминаешь. Зато я поверю тебе. Потому что Катя сказала — тебе уже кто-то доверяет. А не всякому советскому наши доверяют ныне.
— Она говорила про Ларису. Жену того убитого чекиста.
— И о ней наслышан от связной. Наша подруга не подпустит близко кого попало. Решила войти в доверие к жене москаля, начальника НКВД, чтобы через нее знать его планы. Как вдруг потом говорит: наша она, та пани учительница. Мыслями наша. Говорит Катя: верит тебе. Если наш человек тебе верит, значит, с тобой можно иметь дело.
— Спасибо. Разобрались.
— Тогда не сиди, помогай, а я расскажу все по порядку.
Вызволяя себя из капкана при помощи Левченко, он рассказал.
Рассказал откровенно, будто своему. Будто и не держал на мушке парабеллума еще несколько минут тому назад.
Видно, тоже распирало — так поделиться хотел.
Летом, как объяснил Гром, краевая группа УПА-Юг начала попытки формировать на территории тогда еще занятого немцами Подолья свои повстанческие отделы. Воевали не только с гитлеровцами. Серьезным противником оказалось красное партизанство. Леса пришлось делить с ними, и партизанам такое соседство не понравилось. По сути, как понял Левченко, слушая и постоянно переспрашивая своего нового товарища, повстанцы и советские партизаны воевали каждый на два фронта — как с немцами, так и друг с другом. Значительная часть партизанских отрядов подвергалась руководству непосредственно из главного управления НКВД в Москве, так что поддержку они имели мощную. Стоит также учесть, что на то время — и Андрей довольно хорошо это знал — партизанские группы уже поддерживали связи с крупными соединениями. По сути, были полноценной армией в немецком тылу, контролируя отдельные территории.
Повстанцам же приходилось обходиться только своими силами и опираться на поддержку местного населения. Которое в этих краях не всегда симпатизировало им, отдавая преимущество красным партизанам. Так что подразделения повстанческой армии оказались не такими многочисленными, как партизанские отряды. Но если бы их силы со временем сравнялись — все равно противостоять приходилось еще и регулярным немецким войскам. Потому воевали повстанцы с противником, чьи совокупные силы превышали их количество по самым скромным прикидкам втрое.
— Вот так, значит, мы и били друг друга, — объяснял Гром.
Замолчал, вытаскивая наконец ногу из тисков капкана в то время, пока Левченко изо всех сил удерживал его металлические «челюсти». А когда вышло и Андрей отбросил капкан подальше в кусты, великан скривился, осторожно снял сапог. Глазам открылась серая портянка с красными пятнами в местах, где острия капкана таки пробили ногу.
— Не страшно, — спокойно произнес повстанец. Размотал портянку, открыл раненую ногу, повторил: — Не беда. Могло быть хуже. Пока не воин, но заживет. Отлежаться нужно.
Казалось, для великана поврежденная нога на самом деле мало что значила. Неприятность, но совсем не трагедия. Пошевелил пальцами, вернулся к рассказу, и продолжение прозвучало очень буднично:
— Немецкие каратели нас не различали. Однажды, где-то в конце сентября, так, как сейчас, мы налетели на облаву, устроенную на партизан. Кто уцелел, но не смог уйти, попал плен вместе с красными. Недалеко от Проскурова это случилось. А потом меня еще с несколькими хлопцами перевезли сюда.
— Тут был лагерь?
— Они это называли объектом.
— Кто?
— Немцы. И те, кто нам переводил. Я же языка-то не знаю…
Сначала их держали неделю за колючей проволокой, в лагере для пленных. Там заключенные сразу поделились на группы: несмотря на одинаковое положение, считали мудрым держаться отдельно.
