Больше всего было красноармейцев, которые представлялись рядовыми, ефрейторами или сержантами. Лагерная агентура пыталась вынюхать, кто из них переодетый офицер или, еще лучше, политрук или просто коммунист: партийный билет имели не только командиры. Захваченные в плен советские партизаны сразу примыкали к ним.
Еще одна группа — полицаи, в недавнем прошлом — точно такие же бойцы Красной Армии, дезертиры или пленные, которые согласились сотрудничать с немцами, и обычные уголовники. Они кучковались с гражданскими, среди которых были преимущественно бывшие советские служащие, которые работали на оккупационную администрацию. Все они сидели в лагере по приговору окружных и городских судов — воры, мошенники, те, кто плохо исполнял свои обязанности. Их провинности не подпадали под юрисдикцию военных судов и, соответственно, не считались военными преступлениями. Эта публика обычно должна была отсидеть в лагере от трех до шести месяцев. Но некоторым хватало месяца, чтоб раскаяться и просить об амнистии. Как успел убедиться Гром, просьбу часто удовлетворяли.
Таких, как он сам, повстанцев в лагере оказалось меньше всего — только девять. На них зыркали волком и красноармейцы, и колаборанты. Но по большому счету заключенные одной группы косо смотрели на представителей другой. До драк не доходило. Как-то полицай что-то не то сказал русскому солдату, тот ударил наотмашь, вспыхнула стычка. Лагерная охрана навела порядок быстро: тут же, на небольшом лагерном плацу, не утруждая себя установлением конкретных виновников, расстреляла обоих.
— Мы с хлопцами старались никуда не влезать, — говорил великан. — Даже начали понемногу думать, как бы оттуда вырваться. Можно было напасть на охрану, там преимущественно полицейские, из местных. Псы, но не такие уж натасканные. Только не успели. Штраус приехал.
Высокий худой немец, в круглых очках, с вытянутым лицом и острым подбородком, назвался построенным заключенным Штраусом и велел в дальнейшем так к нему обращаться. Говорил на русском, ломаном, но понятном. Приглашал сильных и здоровых мужчин улучшить условия своего пребывания. Никто не будет предлагать вам предавать родину и идеалы, говорил Штраус. Подчеркнул: он офицер, однако еще недавно был гражданским человеком. Его знания как ученого оказались нужны рейху и фюреру здесь и сейчас. Так что, будучи гуманистом, уважает выбор каждого, кто отказывается служить Германии. Его предложение — просто поменять этот лагерь на более комфортный объект.
Желающих не нашлось. Тогда Штраус, посоветовавшись с комендантом, что-то коротко приказал охране. Немцы выделили из общей группы своих справедливо наказанных прислужников, оставив красноармейцев, партизан и повстанцев. Потом Штраус приказал им выстроиться в один ряд, заявив при этом: если нет добровольцев, значит, придется ему повести неразумных к счастью своей железной рукой. И начал отбирать.
Грому велел выйти из строя первым. Повстанец потом припомнил: Штраус с самого начала положил на него глаз, выделив среди других. Кроме него к группе присоединилось еще шестеро. Не все богатыри, но все достаточно крепко сбитые, статные мужчины. У Грома сложилось впечатление — немец выбирает людей, будто породистый скот. Далее счастливцев, как назвал их Штраус, загнали в крытый брезентом кузов грузовика и повезли в неизвестном направлении.
— Это уже потом, когда объект вдруг стали бомбить и удалось под шумок сбежать, я разобрался, где нахожусь, — объяснил великан. — Тогда же ничего не понимал. Везли бог знает сколько времени. Выгрузили среди леса, на какой-то поляне, обнесенной колючкой. Загнали в барак и начали кормить.
— Вот так сразу? — удивился Левченко.
— Помыли сначала. В бане, настоящей.
Действительно, на территории, куда по приказу Штрауса завезли семерых пленных, стояла баня. Она выглядела недавно поставленной. Как и барак, который называли блоком и куда их поместили, так что и сами заключенные тоже начали так называть свое новое жилье. По сравнению с лагерным бараком блок оказался еще и комфортабельным: койки вместо нар, чистое постельное белье, больничные тапки без задников. В бане выдали мыло, каждому — по маленькому бруску. Затем — исподнее, кальсоны и сорочку, все немецкое. Но другой одежды не выдавали, жители блока получили свое, только прожаренное и выстиранное тут же в небольшой прачечной.
На протяжении нескольких следующих дней всем семерым установили четкий распорядок дня.
