— Сотрудничает, — поправил его Колычев, — некоторые наверняка и постукивают, но этого, окромя Сережи Охтина, это который старший опер, да начальника его, Рыжова, никто тебе не скажет. Да и те молчать будут, потому как за прямое стукачество головы их подопечным не то что посшибать, а сгоряча и оторвать могут, а сотрудничество штука такая, взаимовыгодная. Вот, к примеру, в зоне ножи под запретом. То есть не то чтоб их вовсе нет, но упаси бог, ежели один сиделец другого железкой пырнет сгоряча. Мало того что новый срок можно выхватить, так еще и свои же руки поломают, поскольку не по понятиям без особой нужды людей резать. А теперь подумай, кому это выгодно? Правильно, администрации. А она за это тоже свое маленькое спасибо сказать может. Так и выходит, одни обеспечивают, чтобы в зоне поножовщины и прочего беспредела не было, а другие за это глазки свои малость прищуривают и делают вид, что не знают, к примеру, в каком бараке под полом самогонный аппарат спрятан да сорок литров браги рядом закопано.
Колычев мечтательно закатил глаза, должно быть, представляя, какое количество первоклассного самогона можно выгнать из сорока литров мутной белесой жидкости.
— Так вот, длилась вся эта идиллия года три, а потом Любавин взял да и напортачил. Хотя, он-то, конечно, хотел как лучше, только кому с того легче. Притащился он, стало быть, в один из дней на разгрузку, уж не знаю зачем, его от такой грубой работы давно уж освободили. И тут, надо ж было так приключиться, поддон груженый плохо занайтовали. Трос возьми и сорвись, поддон вниз и полетел. А на нем ящики с крепежом всяким — гвозди, саморезы, еще дребедень всякая. В общем, одно другого тяжелее. Один ящик о борт машины задел, да и отскочил в сторону. Прямо на Любавина. Тот уклониться уже никак не успевал, только руку и вскинул, чтоб лицо защитить. Ящик об эту руку стукнулся, раскрошился да наземь и осыпался вместе с шурупчиками. А Любавин только руку потер да и ушел к себе в каптерку, словно ничего и не случилось. — Печально вздохнув, участковый уставился отчего-то прямо на Лунина и назидательно произнес: — А человек, он ведь не из железа сделан. Ранимое он существо, даже если с виду такой бугай. В общем, поутру у Любавина рука-то вся и распухла, только он не то по дурости своей, не то еще по какой причине в больничку не пошел, а лишь от ушибов мазью натер да бинтом замотал. Так и ходил несколько дней, покуда терпение у него совсем не кончилось. Ну а как в санчасть он наконец притащился, тут уж сразу ясно стало — одними ушибами он никак не отделался. Пальцы-то на руке попереломанные, да еще порвал он себе что-то, мышцы или сухожилия, не скажу точно. В общем, кости ему кой-как на месте вправили, а вот с сухожилиями незадача вышла. По уму, так надо было его в район везти, в нормальную больницу, может, там чего и смогли сделать. Но где такое видано, чтобы зэка из-за такой ерунды, как пальцы на руке, из зоны выдергивали? Может, был бы Кноль на месте, он распорядился, а тут как раз он в отпуск уехал, ну а без него никто и не стал суетиться. Так что спустя месяц, когда рука у Любавина зажила окончательно, выяснилось, что работать, как прежде, он не может. Пальцы не то гибкость какую потеряли, не то чуткость, а только больше ничего путного из-под них не выходило больше. Так, поделки простенькие мог мастерить, но таких умельцев и без него десятка два наберется. Что тут началось! Директор промки и в больничку бегал, на врача орал, который Любавину пальцы на место ставил, а уж самого Любавина он так чихвостил, что говорят, аж снег с крыши заготовительного цеха сошел. А там крыша плоская, абы с чего с нее снег сходить не станет. В общем, сгоряча припугнул он его тем, что никакого досрочного освобождения Любавину не видать, будет до самого звонка лес валить. Вот с этих самых слов у нас про Маму Любу сказ и начинается.
— А вот полчаса до этого ты нам про кого рассказывал? — удивился Зубарев.
