— А то и приключилось, что вся эта схема чудесная прямо у него на глазах все два года и прокручивалась. Это ж в городах у вас закладки всякие в тайных местах делают да деньги на счета хитрые перечисляют. А в зоне не так. Там желательно, чтобы одно к другому из рук в руки переходило. Так оно надежнее получается. Вот оно все и переходило, в соседней с любавинской каптерке. Сперва там безопасник встречался со своим человечком, затем к этому человечку барыжка приходил. И все бы ничего, Любавин никогда своим куцым умишком никаких выводов бы и не сделал, да только как-то раз что-то эти парни начудили. Перебрали самогона, да потом кто-то по пьяни окурок в опилки и бросил. Пока они пьяненькие дрыхли, это все дело потихоньку и задымилось, повезло дуракам, что не угорели все разом. В общем, кто там был повскакивали, давай пожар тушить, а тут, понятное дело, на дымок и контролеры прибежали. Человек-то, который с наркотой завязан был, смекнул, что сейчас всяко разбирательство начнется, каптерку всю вверх дном перевернут, он сверток схватил и бегом к Любавину. В руки ему сунул и велел носа не совать и ждать, когда за ним барыжка придет. Сам он, оказывается, в тот день на свиданку идти собирался. Жена к нему приезжала, так что у него впереди три дня мужского счастья было. А дело-то три дня ждать не может. Если б не пожар, он сам бы все спокойно отдать успел, а тут не до этого, еле от ДПНК отбрехался, чтобы вместо свиданки в ШИЗО[5] не отправили.
— Я так понимаю, что в сверток Любавин все же взглянул, — хмыкнул Зубарев.
— Ну а как же, — кивнул Петр Григорьевич, — оно ведь завсегда так, глупость и любопытство рука об руку ходят, друг дружке на ноги наступают. Оттого все время и спотыкаются. Заглянул Любавин туда, куда нос совать ему негоже было, да и смог два плюс два сложить. До этого он, небось, как и все, полагал, что барыжка к авторитету ходил, товар приносил, чтобы тот раскумариться мог, а теперь оказалось, что все ровно наоборот выходит. Что уж там он раньше про регулярные появления безопасника думал, врать не буду, только как-то ухитрился в конце концов понять, что все оно одно к одному связано. Вот это все он Ревенко и выложил как на духу. Тот бегом к руководству. Чуть ли не войсковую операцию они там потом провели. Всей оперчастью в засаде сидели. В итоге на видео засняли, и как прапор контейнер с машины достает, и как безопасник его в каптерку к блатняку тащит. А как в эту каптерку барыжка пожаловал, так их обоих с грузом и прихватили. В общем, все по уму сделали, кроме одного. Оно ведь всякому понятно, что Любавина в деле упоминать никак нельзя было, его в принципе и не поминали, да только Ревенко, по доброте душевной, зашел к нему как-то раз в гости в каптерку, да и поблагодарил за труды праведные, обещал, что с УДО вопрос можно считать уже решенным. И вот надо же, незадача какая приключилась, не то он дверь неплотно в каптерку прикрыл, не то говорил слишком громко, а только вскоре про эти его слова вся зона знала. Так что шансов до утра дожить у Любавина уже, считай, и не было. Вот только ночью в промке мало кто остается, а лезть к такому бугаю один на один или даже вдвоем никто не решился. Так что все только на следующий день и произошло. Вышел Сережка из каптерки своей, зевнул, потянулся малость, тут его и шибанули погрузчиком. Другой бы от такого удара сразу помер, а этот только сознание потерял минуты на три, не больше. Но и этого вполне хватило. Как пришел он в себя — ручки-ножки связаны, так что не дернешься, и волоком его, бедолагу, по полу куда-то тащат.
Колычев печально вздохнул, виновато закатил глаза под потолок и, словно оправдываясь, произнес:
— Вообще, если так по уму брать, должны были его просто-напросто ножиком ткнуть пару раз под ребра да и оставить помирать.
— Ты ж говорил нельзя ножом? — вспомнил Зубарев.
