А всё потому, что посыльный по штабу, ефрейтор Коломиец Валька, корефан Кабакова Толяна, ну этот, из второй роты который, молодой, последний призыв, случайно подслушал разговор полковника Ульяшова с начштаба Колесовым. Вовремя разговор засёк, в смысле удачно. Молодец, парень. Дверь, клянётся, в кабинет была неплотно закрыта, а Валька без дела по коридору туда сюда прогуливался — в наряде же, посыльный, как раз смены ждал, на обед чтоб это… А Ульяшов и говорит Коломийцу, тот как раз перед этим в кабинет к Ульяшову зашёл, и дверь не закрыл, Валька подошёл, говорит, аккуратно прикрыл её, но не совсем, не специально так, а случайно, и обратно повернулся — чтоб по коридору назад, и вдруг, слышит… Ульяшов жалуется полковнику Колесову или по телефону кому, всё, мол, ложусь в госпиталь. Валька потому и остановился, чтобы первым узнать, кто вместо Ульяшова полком будет «рулить», и отчего это в госпиталь, а полковник продолжает, мол, желудок стал пошаливать. Колесов предложил «но-шпу» ему выпить или «парамидол» там какой-то или другое что, но, говорит, лучше у начмеда спросить, доктор знает что лучше, плохое не посоветует. Ульяшов кряхтит или стул под ним, Валька тут не понял, но другое хорошо расслышал. Нервы это всё, говорит Ульяшов, проблемы. Понимаешь, ночами перестал спать. Колесов удивился, чего нервничать, в полку всё нормально, со всех сторон порядок, с боевой подготовкой так вообще… И вдруг Ульяшов заявляет: «У меня дух пропал, понимаешь, не вижу смысла дальше полк в «бодягу» втягивать. Шею начальство намылит это в лучшем случае». Валька просто обомлел, о ком это он говорит? Кто пропал, какой «дух», из какой роты солдат, даже испугался. Это же плохо! Дух, это же старик, человек! Тревогами теперь полк загоняют, беготнёй — ищи этого старика свищи, а тут выходные приближаются, все увольнения «тазом» накроются. А это же нельзя, это же невозможно! Увольнения — это святое! Ближе к двери даже подошёл, чтоб понятнее разобрать, понял другое: «дух» это не солдат-срочник, а дух полка. В смысле боевой дух. У полковника. Не совсем понятно, но вполне определённо, мол, «придётся отменять создание артистов и всё с этим прочее». И всё. Тут Вальке пришлось отскочить от двери, потому что его смена пришла, обед же, да и офицеры из кабинетов стали выходить… Такие дела.
Плохие дела.
Такое известие солдат сильно подкосило. Дух тот самый. Зачем тогда, спрашивается, нужно было всё это затевать, дух баламутить, и всё прочее. Ужасная ситуация, ужасное настроение. Словно угостил чужой «дядя» ребёнка конфеткой, тот, счастливый, обрадовался, развернул её, а там — даже не хлебный мякиш, а вообще ничего. Дупль-пусто. Тьфу, ты, мать его!
Примерно с таким поганым настроением — плюс, минус — сидели сейчас наши музыканты, Тимофеев, Мнацакян, Кобзев с Трушкиным и Генка Мальцев в скверике возле управы, на скамейке. Перекуривали. Вернее, не перекуривали, а размышляли, как с таким результатом возвращаться в полк. Стыдно. Просто невозможно. Дирижёр не поймёт. Да и этого… чиновника… проучить бы надо. Но как. Он же раскричался: «охрана, охрана». За ним же неприкосновенность или что там… Управа! Распоясалась чиновничья «братва», ити иху, своих не узнаёт.
Тимофеев так и заметил:
— Провал. Полный провал. Первый. А я так надеялся. Вот поганец. Выгнал.
Мнацакян растроенно ногой качал…
— А я не понял, чего это он так разозлился? Вроде хорошо уже шло. Почти уговорили.
Кобзев рассеяно нюхал уже второй цветок сорванный с клумбы.
— Ничего не хорошо. Козёл он лохматый, вот и всё. Чинуша. И как только таких выбирают!
Помолчали… Перебрали разные условия, как приговоры чиновнику: «их назначают», «сейчас их всех назначают», «выстраивают», «вертикальную власть…»
Музыканты люди современные, грамотные, кроме телевизора разные политинформации не только слушают, но и даже конспектируют. Могут оценить, что есть где, и как… но этот! Козёл! Редко по управам потому что ходят.
Кобзев выплюнул цветок, скривился, горьким оказался.
— Тьфу, гадость какая. Но он меня достал. Я еле сдержался.
На что Тимофеев не раздумывая предложил, так просто, между прочим.
— Надо бы наказать этого чукчу.
Мнацакян заметил вяло, но определённо, потому что помнил о толерантности.
— Он не чукча, он, как мы все, русский.
Тимофеев скептически глянул на Мнацакяна, но вроде согласился, мол, это же образно. Генка Мальцев стал уточнять, как его накажешь, как? Он же — власть. Мы ничего о нём не знаем. Мнацакян, жестом фокусника, неожиданно вынул из кармана какую-то бумажку, и помахал ею.
— Ап! А вот его визитка, в руках у меня случайно завалялась. Сейчас познакомимся.
— О!..
С неё всё и пошло. Правда несколько минут ребята, мягко говоря, словесно «прессовали» Гарика по поводу ловкости рук и… Не хорошо, мол, но, Гарику простительно, потому что он артист, и пусть чиновнику будет плохо, решили. Разглядывая так сяк визитку, Кобзев и предложил меру наказания:
