А действительно, прочтут там что-то его солдаты, спляшут, стойку на голове сделают, гирями под музыку перебросятся и что… пусть и БРДМ — зубами. Это ансамбль? Нет, конечно. Это самодеятельность, причём неизвестно какая. А у вертолётчиков всё известно. «
Вот с этим «как» и были проблемы. Полковник вздыхал. Глядя на своих артистов губы кривил, расстраивал этим чуткого на нюансы дирижёра.
Как вдруг однажды, естественно во сне, когда голова ни чем другим не занята, как и сам полковник, она родила идею. Вернее уловила что-то, тонко ускользающее и важное. Может и тревожное. Тихий вроде бы шорох, вне тела полковника, даже вне комнаты, возможно и стук… Жена?! А-а-а… Пришла-а… А кто же ещё — она! Вернулась! Ха-ха… Ульяшов даже подскочил. Ура, мысленно воскликнул Ульяшов, победа! В мгновение прощая её дурацкий, вызывающий проступок, тем более в такое время, когда тело и душа любви и нежности просит, ждёт… Он подскочил, нащупал ногами тапочки, зажёг настольную лампу…
— Ооо… Мама моя родн… — холодея, в испуге икнув, воскликнул полковник, при виде трёх крепких мужских фигур, в странных чёрных одеждах, в чёрных масках с прорезями для глаз, полукругом стоящих возле его кровати, молча разглядывающих испуганного полковника. Что он полковник, можно было понять только по рубашке с полковничьими погонами и штанам, валяющимся на стуле. Всё остальное на Ульяшове было сугубо гражданским.
— Кто вы? — вновь в испуге икнул Ульяшов, тонким, неожиданно для себя писклявым голосом спросил, и задохнулся… от ужаса. — Как вы сюда…
Один из троих, прижал палец к губам.
— Лампу погаси, — глухим из-под маски с прорезями голосом, приказал он. — Погаси лампу.
Ульяшов машинально дёрнул за шнур. Свет погас. Возникла чёрная вяжущая темень. Тёмные силуэты в ней мгновенно растворились. Ульяшову показалось, что это всего лишь сон, плохой, конечно, страшный и… только сон. Потому и выключил лампу. Сон. Ну конечно, сон. Это ему привиделось. Кошмар какой-то, ужастик. Он действительно перед сном — дурак! — смотрел по телику какой-то детский ужастик. Вот и привиделось. Проверяя себя, Ульяшов на всякий случай дёрнул ещё раз за шнурок, свет вспыхнул. Нет! Фигуры были на месте, как одна, все три… Угрожающе тёмные и страшные! Не-е-ет!! Ульяшов снова дёрнул за шнурок… Фигуры растворились в темноте.
— Давай, братан, спокойно поговорим, без эксцессов, — через паузу, в полной темноте, прошелестел низкий голос одного из них — которого? — и кровать рядом с Ульяшовым под невидимым телом просела.
Ульяшов сжался. Он ничего не видел, зато слух у него от страха обострился сильно, он даже слышал стуки своего сердца и… в голове гудело, как гулкий колокол.
«Это не жена… — сквозь грохот в голове, как заведённая, запоздало мелькала мысль — Ужас! Это… Кто?»
— Короче, так, дядя, ответь на один вопрос. — Чётко произнёс голос рядом с ним, почти на ухо. — Повторяю, отвечай без соплей и истерик. Нас никто не видел и не слышал. Не соврёшь, значит, мы уйдём, соврёшь — извини…
— Скажу. А что… Как вы сюда…
— Тихо! «Какать» потом, дядя, будешь. — Всё так же уверенно, тихо, без угрозы произнёс голос. Даже лениво вроде произнёс, нехотя, остальные двое молчали, как и не было их… Но они здесь, здесь, все трое, знал Ульяшов, невидимые, но они тут, возле. Убийцы!! Они убийцы!! Грабители! Мама… — Отвечай на вопрос, — прогудел над ухом сухой, трубный голос. От чего Ульяшову совсем плохо стало. — Что у вас там плохого сделал прапорщик Кобзев, говори.
— Прап… — в ужасе переспросил Ульяшов, но голос его предал, сорвался. — Какой прап…щик Кобзев? Я не знаю.
— Знаешь, он у тебя в полковом оркестре служит.
— Прапорщик Кобзев? — Искренне удивился Ульяшов, потому что действительно не мог вспомнить никакого Кобзева, он и свою-то фамилию вряд ли бы сейчас назвал, с мыслями никак собраться не мог. В голове гудело.
