— Он — Виктор, работает… этого не знаю. Простой человек, наверное, обычный. Он за рулём был… потом переводчиком.
— Ага, бомбила-переводчик, значит.
— Бомбила, это что значит?
— Бомбила, это на сленге, — водитель, значит. Плохой человек.
— Не знаю. На плохого он не похож.
— Ну, это понятно. Маскироваться под интеллектуалов-олигархов и академиков они все здесь умеют. Не верь! Он — русский? В смысле, славянской внешности?
— Да, кажется.
— Хоть это хорошо, хотя… — Мад скептически поджала губы. — А песни это он тебе пел, сам?
— Да, он. Но это потом уже, после. И знаешь, я себя не пойму… У меня теперь два человека перед глазами.
— Один из них Стив, надеюсь?
— Нет. Скорее Виктор.
— Виктор! Почему Виктор? Да кто он вообще такой, этот Виктор! Очередной какой-нибудь русский жигало, проходимец, как, как… — Мад не договорила, под взглядом Гейл смутилась. — Гейл, дорогая, я тебя прошу — опомнись. Здесь такие люди… Такие мужчины… Никому верить нельзя. Поверь мне. Я здесь зуб на них съела, как русские говорят.
— Ему можно верить. Когда человек говорит, в его словах всегда можно уловить тайный смысл, как он прячет или наоборот старается выразить главное. Как некий дисгармонизм. А когда человек поёт, на непонятном тебе языке… Тебе поёт, Мад, тебе… Ты видишь его глаза и слышишь его душу. Тут соврать трудно. Я, Мад, это слышу. Соврать практически невозможно. Он — не врал.
— Да кто он, кто?
— Не знаю. Виктор и всё!
— У тебя его телефон есть? Ты ему свой номер дала?
— Нет. Его только, он дал. А я… сказала позвоню, если будет необходимо и возможно.
— Умница! Правильно. Хоть в этом молодец! Мо-ло… Дай мне его сюда.
— Что дать?
— Номер его телефона, я запишу.
— Зачем?
— Я всё про него здесь узнаю. Не беспокойся. По е-мэйлу тебе сброшу или позвоню кто он такой и с чем его едят. Тогда и узнаешь, права Мад была или нет. Спасибо скажешь.
— ОК, Мад, записывай, если хочешь. Вот его номер.
В этот момент диктор объявила о посадке на авиарейс…
Гейл ушла. Самолёт улетел, а Мад долго ещё стояла, глядя сквозь прозрачное стекло зала вдаль, на размытый след в воздухе от турбин двигателя лайнера. Она бы с удовольствием сейчас поменялась с Гейл местами, и в самолёте, и в жизни, многое бы решила легко и просто. И Стив был бы её, и вся жизнь с ним, весь мир, но… не судьба. Её рейс будет чуть позже. Но он будет, обязательно будет, не может не быть.
Доносился с плаца нестройный хор голосов и чёткий топот солдатских сапог. Третья рота отрабатывала строевой шаг с песней. Под буханье большого барабана и сухой дроби малого.
Полковник Ульяшов, ведя в своём кабинете совещание с офицерами, отвечающими за подготовку военнослужащих к полковому смотру художественной самодеятельности, так сказать к конкурсу — осталось два дня! — изредка прислушивался к строевой песне, слегка морщился, косился на дирижёра оркестра, но вопрос не задавал. И лейтенант Фомичёв, и майор Фефелов, и зам по строевой подготовке подполковник Блинов, и нач финансовой службы полковник Старыгин тоже невольно прислушивались. Окна настежь, топот сапог и молодые нестройные голоса легко влетали в кабинет командира полка, не мешали, скорее дополняли…
«Р-раз, р-раз, р-раз-два-три-и… Выше ножку!» — Зычно командовал замкомроты лейтенант Порошин, молодой офицер, новое пополнение. Полковник Ульяшов, прохаживаясь перед столом, заглянул в окно, увидел на плацу то что хотел увидеть — спортивно показательную фигуру молодого офицера. Щеголеватую, подтянутую, как с плаката. Молодец! Хорошо! Хорошие кадры! Поют только… ммм… мда!
Полковник Ульяшов не выдерживает, резко останавливается напротив лейтенанта Фомичёва, спрашивает, кивая на окно…
— У нас что, настоящих строевых песен нет, товарищ лейтенант, или как… Сидите-сидите… — рукой предупреждая попытку лейтенанта подняться… Лейтенант не успевает ответить, хор голосов за окном, бодрым, вызывающим тоном громко взрывается:
Бумм, бумм, бумм… мерно отсчитывает такт большой барабан.
«А р-раз, а р-раз, а р-раз-два-три-и…» — накладываясь на звуки барабана, с огоньком звучит голос лейтенанта Порошина.
Ну вот, говорит вид лейтенанта Фомичёва, слышите же, строевая, солдатская.
— По-моему нормальная, товарищ полковник, солдатская, — пожимает он плечами.
Но следующие слова песни всё напрочь портят, как замечает полковник Ульяшов…
