Дух азарта и радостное настроение Шурупа, вызванное, вероятно, закаливанием, быстро подняли всем настроение. В конце концов, юноши обыграли нас в честной борьбе. И несмотря на то что мы с Матвеем поспорили и кинули друг в друга парой колких фраз, настроение никуда не делось.
Я возвращалась домой с ощущением, что все наладится. Сегодня будет хорошая ночь: я схожу к Силланту. Я составлю письмо о том, что произошло с Полиной, положу его в мою старую сумку, а сумку понесу в зубах. Завтра, независимо от того, что скажет Силл, я поговорю с девочками. Расскажу им все. Полине, Ладе, Алисе. Они имеют право знать. Нет ничего страшного в этой правде.
Все будет хорошо.
В таком приподнятом настроении я и вернулась домой. Мама встретила меня приветливым криком из спальни, где она смотрела какой-то очень увлекательный сериал:
— Привет! Ужин на плите! Не стесняйся, чувствуй себя как дома.
Я последовала ее совету и в компании Хела немного подкрепилась. Возвращаясь в комнату, я заглянула к маме на минутку, чтобы предупредить:
— Я сегодня уйду.
Мама отвела взгляд от экрана и так понимающе на меня посмотрела, что мне стало очень неловко.
— Хорошо. Проводить тебя? — сказала она совершенно иным тоном, нежели когда предлагала мне чувствовать себя как дома.
— Нет, через окно уйду, это удобно, — ответила я, торопясь поскорее закончить разговор. — Ты просто потом закрой окно, пожалуйста.
— Хорошо, — все тем же тоном ответила она. — А утром?
Я задумалась. Мне все равно придется брать с собой сумку, так что…
— Возьму ключи. Закройся изнутри.
— Хорошо, — в третий раз сказала она.
— Спасибо! — ответила я и уже отвернулась, чтобы уйти, но она окликнула меня.
— Дина!
Я обернулась.
— Будь, пожалуйста, осторожна. Я очень волнуюсь за тебя.
Я кивнула:
— Постараюсь.
Я ушла в комнату. Разговор слегка сбил меня с хорошего настроя, но не вогнал обратно в тоску и не подавил желание что-либо делать, поэтому я уселась за письменный стол, чтобы написать Силлантию записку.
Я попыталась объяснить все как можно подробнее, поэтому записка превратилась в трехстраничное письмо. За это я извинилась в постскриптуме, каким-то образом умудрившись удлинить написанное еще на полстраницы. В последний раз оценив проделанную работу, я отложила бумагу и приступила к поиску старой сумки.
В это время в комнату, открыв носом дверь, вошел Хелсинг. Он гавкнул, обращая на себя мое внимание, затем подошел ко мне, забрался в шкаф и улегся на нижней полке, за неимением места вытянув лапы наружу.
— Я так думаю, друг мой, — сказала я, посмотрев на все это, — что в прошлой жизни ты был котом. Собаки так не поступают.
Пес внимательно выслушал мое замечание, но с места не сдвинулся.
Поэтому когда я наконец нашла сумку, шкаф пришлось оставить открытым, чтобы не мешать псу наслаждаться кошачьими радостями.
В сумку я, помимо письма, положила еще ключи. Все было готово. Оставалось только ждать.
Из прошлых ночей мне удалось сделать вывод, что контролировать волчицу сложнее всего в полночь и ближайшие к ней часы. Не зря же во все времена полночь считалась сильной магической границей. С ее наступлением срывалась пелена грядущего дня, раскрывались тайны и секреты, развеивалось или, наоборот, усиливалось волшебство. Ее влияние на волчью кровь было почти так же велико, как влияние полной луны. Вместе же они, наверное, имели невероятную силу. Я еще никогда так не проваливалась в беспамятство, как в ту ночь, когда впервые стала волком.
Тогда я была совсем не готова, но теперь, несмотря на то что прошла всего неделя, я уже понимала, чего ожидать. И ожидала. Деваться было некуда. Еще не пробило девять часов, а обоняние и слух уже улучшились настолько, что через приоткрытое окно я чуяла, как в соседнем доме кто-то варит куриный бульон, а сквозь стенки слышала, как на несколько этажей выше соседи смотрят спортивный канал.
Около часа спустя я почувствовала, как начинает ломить кости и тянуть мышцы. У меня сводило челюсти и пульсировала кровь в висках, когда я наспех скидывала с себя одежду, чтобы не порвать ее при обращении.
Едва успев это сделать, я упала на пол, глухо ударившись коленями о мягкий коврик у кровати. Ноги уже не могли держать меня в вертикальном положении. Остаток трансформации я провела в странной скрюченной позе, стараясь не застонать от неприятно долго продолжающейся тянущей боли, чтобы не волновать маму.
Еще в самом начале моей трансформации Хелсинг выбрался из шкафа и, как обычно, забился в угол под столом. Он никогда не уходил, всегда был со мной, наблюдал, но держался стороной, не до конца доверяя. Иногда он гавкал, иногда едва слышно и ворчливо рычал. Но никогда не скалил зубы, не злился, не пытался напасть. Я была благодарна ему за это. Отчасти такое его поведение даже успокаивало меня, ведь оно значило, что он, хоть и в смятении, но все же признает в этом странном существе прежнюю меня. Значит, прежняя я все-таки существует.
