Появление этой шифровки объяснялось принципиальным изменением соотношения сил на международной арене летом 1940 г. Потерпела сокрушительное поражение союзница Польши – Франция, вслед ней были оккупированы Бельгия и Голландия, предстояла «битва за Англию» (8 августа – 31 октября 1940 г.), резко усилилась союзница Германии – Венгрия, получившая в 1940 г. по Второму Венскому арбитражу румынскую часть Трансильвании. Все эти события не могли не вызывать в Москве опасений в отношении дальнейших действий Гитлера, беспокойства за безопасность страны.
Тревожны для власти были и негативные политические настроения на новых, в значительной своей части – приграничных территориях как среди украинского (где нарастало влияние националистов), так и, особенно, польского населения. В Москве, несомненно, понимали, что репрессии усилили недовольство поляков вплоть до враждебности к советской власти, и стремились «исправить» положение дел. С лета-осени 1940 г. можно говорить о заметных переменах во внутреннем направлении польской политики советского руководства{123}. Прекращались депортации, исправлялись «перегибы» и «ошибки» в советизации, украинизации, белорусизации и коллективизации, налицо было демонстративное содействие развитию польской культуры. Вокруг известной польской писательницы Ванды Василевской – депутата Верховного Совета СССР, дочери Л. Василевского, социалиста и первого министра иностранных дел возрожденной Польши, группировались польские интеллектуалы, представители различных кругов, прежде всего демократической части местной польской интеллигенции. Журнал «Нове виднокренги» («Новые горизонты»), активную роль в учреждении и издании которого играла Василевская, стал центром для той группы поляков, которая выступала за сотрудничество с советской властью. Эта же группа почти в полном составе весной 1943 г. будет инициатором создания Союза польских патриотов в СССР.
Советское руководство предприняло определенные меры для успокоения польского населения и создания собственного имиджа хранителя и защитника польской культуры и языка. Открылись польские школы, правда, в меньшем количестве, чем их было в 1939 г. Работали университеты, где преподавание велось на родном для студентов, в том числе и польском, языке. Было реальным равноправие языков для общения жителей с представителями органов власти и администрации многонационального региона. Действовали польские театры, филармонии, музеи. В Москве, Львове, Минске, а затем и в Вильнюсе на польском языке миллионными тиражами издавались книги, выходили 17 польских газет и два журнала. Символом новой польской политики советских властей явилась подготовка и проведение во всесоюзном масштабе осенью 1940 г. юбилея национальной гордости и славы поляков – поэта Адама Мицкевича.
Несколько затормозился слом прежних норм общежития, социальных порядков и национальных традиций. Умерили пыл те, кто жаждал скорой и стопроцентной коллективизации. Раскулачивание стало расцениваться порой как самоуправство, как «действия, которые могут быть, – по мнению Политбюро ЦК КП(б) У, – использованы враждебными советской власти элементами с провокационной целью». Были разрешены достаточно высокие нормы личного землевладения. Пленум ЦК КП(б)У в постановлении «О работе Львовского и Ровенского обкомов компартии Украины» (ноябрь 1940 г.) счел недостаточным привлечение к управлению представителей местного актива, признал, что в ряде городов и районов совершены грубые нарушения советских законов и рекомендовал эти «недостатки» исправить. Изменилось отношение к польским коммунистам, прибывшим из Польши в 1939 г. Их в индивидуальном порядке и с предварительной проверкой стали принимать в ВКП(б). Члены бывшей КПП и польского комсомола, арестованные в 30-е гг. и находившиеся в советских тюрьмах и ссылке, амнистированию не подлежали. Некоторые члены ППС привлекались к сотрудничеству с советскими организациями. Устанавливались контакты советской стороны с рядом значимых политических персон, находившихся на территории СССР, в частности из людовцев и социалистов, на предмет создания в СССР польского правительства или иного органа, который мог бы в будущем взять на себя ответственность за судьбу Польши. Сталин согласился на приезд в Москву бывшего премьер-министра К. Бартеля. Об этом же говорил замнаркома внутренних дел СССР И. А. Серов («генерал Иванов») с находившимся в советском госпитале генералом В. Андерсом.
