Если бы эту школу построили двадцать пять лет назад, ксендз Якс не стоял бы у стены, как праздный зевака, а пошел бы туда, где были сейчас эти люди, приехавшие в машинах. Пошел бы, чтобы свершить очень важный обряд освящения, благословения здания и произнести торжественные слова во славу господа и отчизны. А тут на тебе — этакое низвержение, с самого верха в толпу, сбоку припека, до смеха ли тут… И зачем тогда пришел?! Так, верно, думали молодые люди, которые оживленно переговаривались и показывали глазами на стоящего у стены ксендза. Люди эти были ему незнакомы, стало быть, не из прихожан; журналисты, должно быть, Якс сразу сообразил, что они подумали о нем, ибо лучше всех умел читать людские мысли и всегда угадывал, кто с чем явился в приход или в исповедальню, с какой горечью или с каким грехом — а людские грехи и людские горести удивительно схожи меж собою. Но молодые люди сильно ошибались. Старый ксендз отнюдь не страдал оттого, что ему приходится стоять у стены, как самому простому смертному; вот только ноги донимали его все пуще, и он с большим удовольствием присел бы — не в первом ряду и не за столом президиума, а на ближайшей скамейке. Видимо, какое-то важное лицо запаздывало, и без него нельзя было начинать. Впрочем, нетерпения Якс не испытывал: если уж сорок лет ждал он, так полчаса подождать нетрудно. Этой весной, когда его надолго свалил тяжкий грипп, Якс было совсем уж надежду потерял дождаться школы. В то время как раз заложили фундамент, но по деревне слух прошел, что стройку приостановят, потому что не выполняется план по сбору взносов в фонд школьного строительства. Якс тогда всполошился от этих слухов и принялся с амвона уговаривать людей, чтобы платили положенное. В порядочной деревне должна быть порядочная церковь и порядочная школа, а деревня, в которой он прожил ни много ни мало сорок лет, заслуживала быть порядочной деревней. Заметив удивление на лицах людей — не привыкли они слышать с амвона то же, о чем твердит радио и пишут газеты, — он стал напирать на то, что богу, мол, богово, а кесарю — кесарево. Потом Якса навестил декан, озабоченный состоянием здоровья старого приходского священника. Такая заботливость удивила Якса, но вскоре все выяснилось. Декан выразил сожаление, что приходский священник Якс на старости лет вмешивается не в свое дело и использует амвон и вообще святой храм в политических целях, чуждых вере и учению церкви господней. Якс неоднократно читал в газетах пространные статьи, осуждающие священников, которые проводят с амвона и в ризнице враждебную государству политику, а теперь в том же духе его винил сам декан. Впрочем, это не очень огорчило Якса, он был уже слишком стар, мало что на свете могло удивить его. И когда декан сказал, что он еще, чего доброго, включится в пропаганду противозачаточных средств, Якс просто невежливо рассмеялся и спросил, а какое имеет отношение гвоздь к панихиде. Ответа не последовало, декан тем самым дал ему понять, что считает бесполезным дискутировать с человеком столь неразумным. Несколько вечеров после этого не покидало Якса какое-то беспокойное чувство, словно он что-то проморгал, упустил или забыл, но в ближайшей воскресной проповеди он снова стал говорить о порядочной деревне, которой надлежит стыдиться того, что малыши — три первых класса — учатся в старой, ветхой корчме, которая того гляди завалится, а старшие и вовсе вынуждены ходить далеко, в школу на станции.
И так проповедовал он, почитай, каждое воскресенье.
Начальник станции, встретив как-то ксендза в зале ожидания, не преминул спросить, что, мол, там слышно со школьным фондом, на сколько процентов деревня выполнила план.
Якс не знал, была ли то добродушная шутка, или насмешка, или вполне серьезный вопрос, только на следующий день он пошел в совет узнать, как там на самом деле обстоит дело. Председатель был очень предупредителен, делопроизводительницы в синих халатиках встали, здороваясь, как встают дети в классе, когда входит учитель, но ему показалось, что все они сдерживают улыбку. Однако он не смутился, и, когда секретарь объяснил ему как дважды два, что взносы на строительство школы поступают отнюдь не плохо, Яксу стало как-то грустно, хотя надо бы радоваться, а не печалиться.
На дощатом возвышении, которое должно было изображать эстраду, поставили пианино, кто-то, сложив руки рупором, пригласил занять места, и Якс вместе со всеми направился к скамьям. Тут он заметил, что какой-то мужчина проталкивается к нему, узнал секретаря воеводского комитета партии и остановился, несколько заинтересованный.
— Добрый день, — поздоровался секретарь. Он был маленький, еле до плеча Яксу доставал и, стараясь казаться выше, держался прямо, что, впрочем, не очень помогало. — Ну, как дела?
— Бог милостив.
— Школа-то, а? Как игрушечка, верно?
— Верно, — ответил Якс. — В порядочной деревне должна быть порядочная школа.
— Вы уж извольте туда, к сцене, — и секретарь взял Якса за рукав, — с нами, на почетном месте.
— Это зачем же? — испугался Якс. — Я ведь только любопытства ради пришел.
