Кропило, белый пучок липовых стружек на белом черенке, было легкое — вот-вот из рук выпорхнет; такое кропило лежало на белой скатерти в каждом доме, куда он заходил на рождество. Но это было просто невесомое — то ли дерево очень уж высохло, то ли казалось так. Держа кропило в руке, он вспомнил, как освящал пожарный сарай, сколько же это лет прошло? — да, почитай, уже тридцать. А разве от того, что сарай был освящен, меньше дурного творилось по его углам? Якс изумился этой мысли и осудил себя за малодушие — нельзя же так дотошно высчитывать, сколько пользы приносит каждая капля святой воды. Он даже заподозрил, что это из-за собственной его слабости и лености приходят ему такие мысли, от которых всего лишь шаг до того, чтобы отказаться от освящения школы. Нет, никогда еще не ленился он и не увиливал, делал то, что делать ему надлежало, и теперь быть посему.
Поздно ночью он вышел, пряча под пальто кропило, хорошенько смоченное в святой воде. Долго стоял на дороге, прислушивался; в такую ночь, когда пьют и гуляют, того и гляди наткнешься на кого-нибудь. Но была тишина и тьма непроглядная, низкие тучи стояли над макушками тополей, и ветер тихо постанывал в плетнях. Якс направился вдоль плетней по дорожке, наезженной мотоциклами — все хоть какая-то польза от них, — шел торопливо, будто что-то гнало его вперед. Перед новой изгородью новой школы он остановился запыхавшись, едва переводя дух. Калитка была заперта на замок. Этого ксендз никак не ожидал. Как же быть? Не прыгать же, как вору, через ограду, да и не под силу это ему. Делать что-то таясь было не в правилах Якса, разве что в далекой молодости случалось, и теперь он стоял растерянный, беспомощный перед этим маленьким железным запором. Сердце колотилось в груди от переполнявшего его волнения, а может, потому, что он шел слишком быстро. Страх стал охватывать его, грозя через минуту парализовать полностью. Спешить, снова спешить… Ксендз взял кропило и широко размахнулся, чтобы преодолеть расстояние между калиткой и школьной дверью. Но тут кропило выскользнуло у него из пальцев и упало с чуть слышным стуком на черный гравий дорожки, белея там как большой цветок. Якс оглянулся, не видел ли кто — ведь если видел, то уж наверняка на смех поднимет, — и торопливо отошел от калитки. Но тут же замедлил шаг и остановился в нерешительности: у него было такое чувство, будто собственную руку, а не деревянное кропило оставил он за железной изгородью. «Господи боже, прости мне», — шептал Якс, чувствуя желание преклонить колени, но не сделал этого, а собрался с силами и потащился к дому, не столько испуганный, сколько сконфуженный. «А что, если Ядвига услышит, — подумалось ему, — а может, она слышала, как я выходил? Боже, сделай так, чтобы она не проснулась», — молил он в отчаянии, и бог внял ему. Свалившись на диван, словно после тяжкой работы, он постепенно успокоился, но спокойствие это было ненадежно: что будет утром, когда найдут кропило и станут гадать, кто и зачем его сюда принес? К нему придут — тот секретарь или еще кто-нибудь, — спросят, а ведь он не станет лгать, — и что потом? В газетах напишут, что ксендз Якс поднял кропило на светскую школу, будет посмешище, — только этого и не хватало на старости лет. Он хотел помолиться, но не смог оторваться мыслями от кропила, перед глазами все еще была та картина: цветок, белеющий на черном гравии. А может быть, ничего и не будет, может быть, кто-нибудь, найдя кропило, просто выбросит его в мусорную кучу — и все. В мусор! «Господи боже, прости старому слуге твоему!»
До рассвета было еще далеко, когда ксендз Якс услышал стук в дверь. Неужели кто-то все же заметил белый цветок на черном гравии и понял, откуда он? Но нет, это внезапно кто-то тяжко занемог — надо ехать соборовать. Якс слышал, как Ядвига справляется, не на мотоцикле ли приехали за ксендзом, а то кое-кому приходит такое в голову, приезжают ночью на мотоцикле, будто Якс мальчишка какой, а дароносица — коробка с сигаретами, будто за фельдшером посланы, а не за священником.
Увидев, что ксендз уже одет, Ядвига удивилась, стало быть, не слышала, как он пришел ночью; она помогла ему открыть дверь ризницы, подсадила в бричку. Возница гнал коня что есть мочи, ксендз крепко держался за поручень, чтобы не вылететь с сиденья, но не протестовал, зная, что спешить надо, — смерть не всегда дожидается священника со святыми дарами.
Когда Якс вошел в комнату в новом кирпичном доме, больной был уже не больной, а покойник; он лежал на застеленной кровати — руки сложены на груди, четки между пальцами, — рядом коптила толстая восковая свеча. Заплаканная вдова стояла на коленях у кровати и даже не поднялась при виде ксендза, он тоже встал на колени и громко произнес: «Вечный покой». Дети на другой кровати разревелись, и возница, видимо брат покойного, стал их успокаивать. Затарахтел мотоцикл, появился с чемоданчиком врач из городка, заспанный и нечесаный, он подошел к постели и взял покойника за запястье.
