— Ну, ну, вы же агитировали, активно боролись, так что… — замялся секретарь. — Вы уж извольте. Освящать не будем, сами понимаете, но…
— Господь с вами, — отбивался Якс, — я вот тут со старушками, прихожанками моими, присяду.
Секретарь отстал, и Якс почувствовал к нему благодарность, но тут же рассердился. Чего они хотят от него? Агитировал, активно боролся — что за слова! Да еще с освящением поддел. Не будет освящения? Ну и ладно, пусть не будет, коли не хотят. И вере господней учить в этой школе он не будет, изгоняют эту веру из школы, это уже точно известно. Ну, вере можно и в церкви учить, к тому же ходить ему ближе, да то прискорбно, что в старой корчме, где даже пола не было и потолок жердями подпирали, он учил ребят, а здесь ему заказано. Только освятить школу ему никто запретить не сможет, охрану же не поставят, вот он и придет ночью, освятит, и никто знать про то не будет, только он и господь бог. Нет, нет, не из упрямства и не назло кому-то свершит он это освящение, но порядочная школа в порядочной деревне должна быть освящена. Чем провинились дети, которые будут тут учиться и играть на этом дворе, чтобы их лишать божьего благословения и защиты от злых сил и бед? Нет уж, милость и благодать у них никому не отобрать, нет!
Те, что приехали на машинах, говорили один за другим, потом последний из выступавших перерезал ленточку. На эстраде появился какой-то потешный человечек, он объявил художественную часть. Нестарая еще женщина с мощными и, несмотря на холод, обнаженными плечами сыграла на пианино, потом пел оперный дуэт, наконец лысый субъект прочитал «Песнь о флаге» и «Божья матерь военнопленных»[3]. Музыка, если она не была богослужебной, не трогала Якса, он весь отдался своим мыслям, и лишь голос декламатора, удивительно проникновенный, словно далекий колокольный звон, заставил его на время позабыть о том, как гнушаются здесь провидением; но тут же явилась богоматерь угнетенных, утешительница скорбящих, сама доброта несказанная и несокрушимая, даже здесь не дающая себя попрать, и Якса охватило необычное волнение, трепет, он задрожал, от холода, верно, и сентябрьского ненастья, и услышал собственный вздох — вздох облегчения и веры. Теперь ему было ясно, что он прав, что бог не обессудит его, если он придет ночью с кропилом, — не с булавой, не с мечом или другим орудием смуты, а с кропилом и молитвой о милости к тем, кои не ведают, что творят.
Потешный человечек смешил людей шутками, ему хлопали по-настоящему, а не из вежливости — как певцам. Ксендз Якс тоже хлопал и громко смеялся.
Потом люди стали расходиться по домам, но не все, некоторые, видимо предупрежденные заранее, собирались в коридоре вместе с гостями из города и артистами. В одном из классов ожидали накрытые столы, в окно виднелись бутылки с вином и множество тарелок. Якс прибавил шагу, ему вдруг пришло в голову, что сейчас снова появится малорослый секретарь и станет приглашать агитатора, который активно боролся, а раз боролся, стало быть, ему принадлежит эта честь…
Дома Ядвига встретила ксендза мягким выговором: зря, мол, не послушал секретаря и не сел на почетное место, которое ему от бога и людей положено. А раз она знала, хотя сама на торжестве не была, — значит, люди уже об этом говорят. Хорошо это или плохо, что говорят? Пожалуй, все-таки хорошо, выходит, им не все равно. Он не стал объяснять Ядвиге, не стал растолковывать, что и так свершит положенное, что неважно, где слуга божий восседает, а важно, что творит. Похвалил ее за хорошие пироги и после обеда вкусил на диване от сна, спокойного и бодрящего.
К вечеру у новой школы уже никого не было. Исчезли скамейки и стулья, а эстрада перекочевала на другой конец деревни, к пожарному сараю, где устраивалось гулянье. Ксендз Якс видел из своего окна, как перемещалась эстрада, и зрелище это на минуту омрачило его. Опять не обойдется оно без поругания, кто-то кому-то по пьянке пробьет голову, а если и не пробьет, так уж без объятий под кустами дело не обойдется. Потом будут нести ему эти грехи, одни с искренним, хотя и кратковременным раскаянием, другие же просто по привычке. Да, ксендз Якс заранее знал все, что там будет, знал он и то, что предотвратить это не в его власти.
