– Сегодня, если бы я мог, то встал бы перед каждым из вас на колени и умолял отказаться от огласки
результатов операции. Более того, я призываю всячески отрицать успешный исход трансплантации, если об
этом спросят ваши близкие.
Все девять присутствующих специалистов начали переглядываться между собой, послышался
неодобрительный гул.
– Прошу об этом ради безопасности ваших детей, внуков, потомков. Не так давно мне стало понятно,
что это открытие бесповоротно изменит мир в худшую сторону. Им заинтересовался очень страшный
человек, некий Ричард Броуди, которому чужды этические нормы. Человек, которым правит только жажда
наживы. Он без зазрения совести станет помогать преступникам избегать наказания путем смены личности,
объявит охоту на подходящих доноров, нарушая закон. Люди станут жить в страхе за свою жизнь. Этот
человек не остановится ни перед чем. Если Броуди станут известны ваши имена, он предложит вам работать
на него, а в случае отказа принудит к сотрудничеству путем давления через ваших близких, а то и сделает
своими пленниками. Говорю об этом, потому что сам оказывался в такой ситуации. Он угрожал похитить
мою внучку, если я не возьму его в компаньоны и не посвящу во все подробности предстоящей операции. Я
72
понимаю, что каждый из вас мог бы получить Нобелевскую премию, поэтому готов выплатить в виде
компенсации по двадцать миллионов долларов каждому.
Я замолчал, давая возможность присутствующим, как следует обдумать полученную информацию.
Дитте был безусловным авторитетом в коллективе клиники, поэтому для меня было важно именно его
мнение.
Том, желая приободрить, по-дружески похлопал меня по плечу. Всё это время он стоял у меня за
спиной, но я чувствовал, что он напряжен не меньше.
Первым нарушил молчание итальянец Джованни Бенитес. Смуглый, с черными как смоль волосами,
зачесанными назад и гладко прилизанными. Его карие глаза светились умом и темпераментом. Чертами
лица он больше напоминал индийского раджу, нежели итальянца. Поправив очки в тонкой золоченой
оправе, он произнес:
– Моя жена знает, что операция прошла удачно и вы идете на поправку. Никто не предупредил, что
деятельность лаборатории должна держаться в тайне от родных. Мы созваниваемся каждый день, и я не
посчитал нужным скрывать от нее правду.
– Если проблема только в этом, то через несколько дней мой сын сделает заявление о неудачно
проведенной операции и моей кончине, – ответил я. – Вы же, в свою очередь, уже сегодня можете
сообщить супруге, что мое состояние резко ухудшилось. Также могу добавить, что для вашей безопасности
готовятся документы, в которых будут фигурировать имена совсем других людей, которые якобы меня
оперировали. Именно они будут общаться с правоохранительными органами, и на них выйдет Броуди, о чем
они, естественно, будут предупреждены. Эти врачи постараются его убедить, что дальнейшие исследования
бессмысленны и такая операция попросту невозможна. Ну а если он не поверит и будет настаивать на
дальнейших экспериментах, то подставные люди годами будут изображать активную научную деятельность,
– на этих словах я улыбнулся, заметив в глазах Дитте понимание.
Следующим подал голос француз Жан-Люк Дени. Сухощавый лысеющий блондин с вытянутым
тонким, как и все его черты, лицом. Мне не довелось узнать его близко. Его прерогатива – работа с
микроскопом и компьютером, а не с пациентом. Он был теоретик, а не практик.
– Согласен с вами, мистер Харт, но не означает ли это закрытие лаборатории? – последовал
осторожный вопрос.
– Ни в коем случае. Я по-прежнему буду финансировать вашу работу, однако теперь предлагаю
самим решать, чем заниматься. Естественно, после того как поставите меня на ноги, – усмехнулся я.
Француз задумался.
– Не стану на вас давить своим присутствием, – сказал я, заметив, что остальные не спешат озвучить
свое мнение. – Хорошо всё обдумайте и примите правильное для себя решение.
Том отвез меня в палату, и мы еще долго проговаривали каждую возможную деталь, которая могла
бы возникнуть в результате нашей лжи.
На следующий день Дитте сообщил, что не все посчитали мои доводы разумными, но ради
вознаграждения готовы хранить молчание об успехе своего открытия. Я с самого начала верил, что здравый
смысл этих людей должен победить тщеславные амбиции. Хотя, думаю, обещанная компенсация сыграла
не последнюю роль в принятии решения.
Прошло две недели.
Эти четырнадцать дней подарили мне новые ощущения и надежду на полное выздоровление. Мои
ступни, наконец, обрели подвижность, и теперь я мог шевелить пальцами ног. Еще я научился слегка сгибать
руки в локтях.
За окнами бодрой походкой шагал апрель. И я изнемогал в своем заточении. Стены давили,
поддерживая во мне депрессивное состояние. Через неделю меня должны были перевезти в санаторий для
людей, реабилитирующихся после инсульта и черепно-мозговых травм. Там я мог затеряться среди таких же
колясочников, как и я сам.
На окраине Бостона Том нашел подходящее на роль лаборатории здание, и теперь в нем полным
ходом шел косметический ремонт, завозилось необходимое оборудование, взятое из действующей клиники
