Пока я занимался рисованием её образа в голове, внезапно появился белый голубь, не знаю, откуда прилетел, и сел на мои сцеплённые ладони. Но это был ангел, а не голубь, очень маленький, не больше тряпичной куклы, вот только я никогда не видел тряпичную куклу с крыльями. Я не ощущал его тяжести, разве что там, где стояли его голые лапки, кожа немного подрагивала. Ангел мне улыбнулся, и откуда-то издали донеслось тихое пение. «Вероятно, он по рассеянности оставил двери рая открытыми, – подумал я, – и то, что слышу, есть небесные хоры». Странно при этом было то, что мелодии можно было подпевать, только мне не хотелось припоминать, откуда её знаю.
– У тебя холодные руки, – сказал ангел. – Дай я их согрею.
Только тут я заметил, что всё это время мёрз, но очень быстро меня наполнило чудесное тепло, как бывает, когда весной лежишь в траве и солнце не кажется жарким, а в самый раз тёплым.
– Спасибо, что ты меня окрестил, – сказал ангел и вдруг стал большим как дитя, которое уже умеет ходить. Он уже не стоял у меня на руках, а прыгал по снегу, и всюду, куда он ставил свои лапки, вырастали цветы, знакомые мне и другие, каких я никогда раньше не видел. Значит, маленькая Перпетуя всё-таки попала в рай.
Она стала рвать цветы, целый букет, который протянула мне, и я хотел их взять. Но не мог пошевелить руками, я вообще ничем не мог пошевелить, и тут Перпетуя подбросила цветы вверх, они стали бабочками. Я смотрел им вслед, а когда они улетели, исчез и ангел. Зато теперь среди цветов стояла наша мать.
Она выглядела не так, как в самом конце, когда болезнь изуродовала её, а совсем молодой и красивой. Мама улыбалась и махала рукой. Я тоже хотел помахать ей, но был как парализованный.
Потом из-за деревьев выступил дракон, он выглядел в точности как на картине в церкви в Эгери, где святой Георгий разит его копьём. Дракон подполз к нашей матери; а она стояла на коленях и подпевала небесной мелодии. И вдруг у дракона вместо лап, как на картине, оказались человеческие руки, в одной он держал нож, который хотел вонзить в спину нашей матери. Я знал, что должен её предостеречь, но даже голос меня не слушался, он вылетал изо рта и порхал в воздухе, не так, как бабочка, а как одна из летучих мышей на спине у дяди Алисия. Дракон отстал от нашей матери и ринулся ко мне, его пасть надвигалась на меня всё ближе, оттуда вырывалось пламя, и лицо у меня запылало огнём.
Но то был не огонь, а холод, потому что я лежал лицом в снегу. Когда всю ночь не спал, случается, что засыпаешь прямо посреди молитвы и видишь причудливые сны. Но в каждом сне есть что-то истинное, и этот мой сон мог означать две вещи: тогда я всё правильно сделал с крещением маленькой Перпетуи; и наша мать всё ещё за мной присматривает. Когда так подумал, мне стало совсем легко. Я встал и потёр щёки, потому что они почти замёрзли. Теперь я был уже не во сне, а снова в монастырском лесу, но тихое пение продолжалось и на сей раз было узнаваемо. Оно исходило не с неба, а из монастыря, это пели пленные монахи в спальне, чтобы ободрить себя, причём пели псалом, который я знал из вечерней службы: «Ad te, Domine, clamabo». Хубертус мне однажды перевёл, что это значит «К Тебе, Господи, взываю», и это показалось мне весьма подходящим библейским стихом для людей со связанными руками. Наверняка этот псалом подобрал брат Зенобиус.
И ещё одно пение донеслось до меня со стороны монастыря, псалом был мне незнаком, но я подумал: «Если уж все поют, значит, худшее осталось позади». Но худшее только начиналось.
Хубертуса мне жалко, правда. Я всегда думал, что он однажды попадёт в ад, потому что говорил такое, чего нельзя говорить, но, может, на небе рассудили: будет лучше, если мы его накажем ещё при жизни, тогда он успеет раскаяться и мы ещё сможем когда-нибудь пустить его в рай. Я никогда не желал ему зла, по мне пусть бы он хоть епископом станет. Но теперь из него никогда не получится того, что он замышлял, и пусть радуется, если сможет всю жизнь быть обыкновенным монахом и в трапезной сидеть в самом дальнем конце стола.
Я хотя и не виноват в этом, по сути не виноват, но был одной из причин, и совесть моя не может быть спокойна, даже если я и не хотел таких последствий.