Господи Боже, сделай так, чтобы я смог это забыть.
Хорошая память – это чистое наказание. Что однажды попало в голову, того уже оттуда не вытравишь, так же, как во время поста по-прежнему помнишь, что нарисовано на алтарных картинах, хотя они занавешены «голодным покрывалом». Даже когда стану стариком, старше Лауренца, я всё ещё буду помнить, как Придурок Верни…
Моё неучастие в этом не оправдывает меня. «Кто знает, что есть добро, и не делает его, тот грешен». Я хорошо помню, как господин капеллан зачитывал это место; у меня было такое чувство, будто он смотрит при этом на меня. Я должен был воспрепятствовать, даже если это не имело смысла; бешеную собаку не удержишь голыми руками. Но попытаться преодолеть страх я всё равно должен был. Но я не святой и не мученик, а всего-навсего трус. Клоп. Я всё время молился, снова и снова Отченаш, и опять Отченаш, но это было всё равно что шёпотом пытаться перекрыть львиный рёв.
То ли пиво делает людей такими безумными, то ли от всего, что они уже натворили, у них закипела кровь. Может, они разъярились, потому что получили не всё из того, что намеревались украсть. Но причина не играет роли; когда снежной лавиной засыпало деревню, бессмысленно спрашивать, по какой причине. Просто так.
Они напали на монастырь, как саранча на Египет, они выламывали каждую дверь и перерывали каждый сундук, только в церковь пока никто не ступил ногой. Есть такое, чего не делают.
Пока всё-таки не сделают потом.
Я не знаю, кто был первым, возможно, он вовсе не был ни самым наглым, ни самым отважным. Может, он только тряс дверь, потому что уже привык за этот день трясти каждую дверь, а тут подоспел другой с топором и третий с тараном. Может, двери слишком долго сопротивлялись и уже из-за этого стали врагами человеку, может, люди разъярились, как Поли иногда впадает в ярость. Может, они забыли, что это святое место, куда они ворвались.
Или знали, но им уже было всё равно. Потому что их алчность оказалась сильнее.
В конце концов доски раскололись, и первый ввалился внутрь. Я уверен, ему при этом было не по себе или он даже дрожал. Но молния с неба не грянула, и, когда он схватился за золотое распятие на алтаре, рука у него не сгорела. Так всё могло начинаться, и дальше пошло как по маслу. Жадность – это великий голод, и чтобы его утолить, пойдёшь на все смертные грехи. У кого нет ничего, хочет хоть что-нибудь, у кого есть много чего, хочет ещё больше. Перед одним из алтарей я видел на полу одеяло, которое было мне знакомо. Оно принадлежало старому брату Косме, санитару, и мы все ему завидовали, такое оно было тёплое. Кто-то, должно быть, похитил его из спальни и целый день таскал, пока не стащил здесь что-то более ценное. Может, принесёт домой вышитый плащ, а если его жена спросит, где взял, он скажет…
Не могу представить, что он скажет.
Они так основательно ограбили церковь, как козы объедают куст, забрали подсвечники и кадило, ковры и сутаны для мессы. Но это было ещё не худшее. Далеко не самое худшее.
Первые сорвали только вышитые платки; ковчежец с реликвиями потом вернули на голый алтарь. Наверное, подумали о проповеданном тогда тем пастором, что кому-то за такую кражу в аду будут отрезать руку, снова и снова, и так всю вечность. Первые ещё отставили ковчежец, но последние уже не отставили. Они увидели золото и драгоценные камни, и алчность оказалась сильнее страха Божия. Я видел того человека, который вытряхнул из ковчежца реликвии на алтарь перед тем, как спрятать драгоценность у себя под курткой. На отдалении я не разобрал, что выпало из ковчежца, это было что-то совсем маленькое, то ли ноготок, то ли прядка волос, я не знаю, какого святого это были мощи. Может, вор подумал: если он оставит сами мощи здесь – в аду ему будут отрезать не всю руку, а только один палец, а то и вообще оставят без наказания. Но с адом не придётся торговаться, это я знаю из проповедей и от Чёртовой Аннели.
Я не могу им простить, потому что становилось всё хуже, всё хуже и хуже. Господин капеллан однажды говорил в проповеди, что от маленького греха к большому путь идёт всегда под горку, и этот путь вниз налётчики пробегали всё быстрее, пока уже не могли остановиться даже перед главным алтарём.