Если бы знал, что произойдёт, я легко мог бы предотвратить беду, но ведь в прошлое не вернёшься и дела не изменишь, иначе бы Гени и сейчас ходил на двух ногах, а Полубородый жил бы с необгорелым лицом. И у Хубертуса всё могло быть иначе, если бы я никому не рассказал о моём разговоре с приором или хотя бы не сказал, где он состоялся. Чего мне стоило в рассказе немного соврать. Я мог бы сказать, например, что приор вручил мне свёрток в конюшне. Или что он вызвал меня для этого на колокольню. Никто бы не стал перепроверять, потому что место не имело значения. Интересно было только то, что там произошло; что заместитель князя-аббата поручил подопечному аббата бросить свиньям на съедение новорождённое дитя. А где это поручение было дано, неважно. Это всё равно что Чёртова Аннели рассказывала бы повторно историю, которую я уже слышал от неё прошлой зимой, и в этой истории человека раньше звали Регулюс, а теперь он Мартин. Или разъярённый чёрт тогда кусал себя за хвост, а теперь вырвал себе рог. Большинство людей не замечают такие детали; мало у кого такая хорошая память, как у меня. И никому бы не повредило, если бы я рассказал мою историю немножко не так, как она была.
Но неисповедимы пути Господни, как уже не раз говорил господин капеллан. Только в данном случае это были, может быть, пути сатаны.
Я уже думал было, что Штоффель про меня забыл и что я могу незаметно улизнуть и отправиться домой. Но случилось иначе. После того как он выместил свой гнев, отомстил основательно, как основательно выполняет в кузнице каждый заказ, он примкнул к тем немногим, кто думал не только о разграблении. Собственно, люди совершили это нападение из-за межевого спора и теперь пытались найти документы, которыми монастырь мог подтвердить свои претензии. Они хотели взять эти документы и сжечь. Среди этих людей был человек из Моршаха, не знаю его имени, грамотный мужчина. Любое написанное, какое им на пути попадалось, они несли ему на прочтение, не идёт ли в пергаменте речь о дарении или уделе. Он сказал, что искомых документов, может быть, вообще не существует, либо монастырские хорошо их припрятали. Тут Штоффелю вспомнилось, что я рассказывал о моём разговоре с приором: что там был стеллаж, полный пергаментов, и ему втемяшилось непременно найти то потаённое помещение. Поскольку я не говорил ему, где оно находится, – и не потому, что держал это в тайне или хотел защитить Хубертуса, я же не пророк, а просто потому, что он меня об этом не спрашивал. Штоффель тут же послал двоих человек на розыски, и хотя они меня не знали, но он им дал описание.
К этому времени я ещё не знал, где прячется Хубертус, я о нём вообще не думал. Того, что его не оказалось среди братии, запертой в спальне, я даже не заметил, а если бы и заметил, то подумал, что его призвали назад в Энгельберг или брат Финтан услал Хубертуса куда-то с поручением. Совершенно точно мне бы даже в голову не пришло, что честолюбие заставит его играть в героя.
Двое посланных быстро меня нашли; я топтался во дворе и рылся в куче золы, не найду ли себе ещё один амулет. Они привели меня в трапезную, там у них было что-то вроде штаб-квартиры. Я почувствовал себя как в первый день в монастыре, когда брат Финтан показывал мне моё место за столом. Но ощущение было недолгим; место хотя и привычное, но обстановка совсем другая. Не только потому, что в камине не горел огонь, как обычно зимой, потому что ученики, обязанные следить за этим, все были под арестом. Нет, самым непривычным оказались люди, сидящие за столом; мне почудилось, что мир перевернулся, всё перемешалось и Штоффеля и остальных занесло сюда по недоразумению. Издалека всё ещё доносилось пение псалмов, значит, были здесь и монахи, а не только посторонние мужчины.
Кузнец Штоффель спросил меня, не могу ли показать им помещение, где я видел пергаменты, и