Я только смотрел и ничего не предпринимал. Мне следовало бы позвать Штоффеля, я же знал, где он, может, он бы смог что-то сделать. Но я стоял в тени и даже не закрыл лицо ладонями. В одной истории Чёртовой Аннели был василиск; я не знаю, что это за животное, но если на него посмотреть, то уже не сможешь отвести взгляд. И близнецы Итен могут заставить курицу неподвижно лежать на земле замертво, хотя она живая. Так же было и со мной.
Дядя Алисий, конечно, был впереди всех. Поли я не видел и был этому рад потому что я думал: как хорошо, что он в этом не участвует. Но он всё-таки участвовал, только иначе. При этом Поли вовсе не плохой человек, но он просто повторяет всё за Алисием, так же как сам Алисий, сдаётся мне, повторяет всё за чёртом.
Они взломали двери главного алтаря и выломали решётку. Дрались за ценности, как стервятники за падаль.
Достали дароносицу и выбросили на пол облатки. Облатки на пол. Топтали их своими башмаками. Полубородого за такое жгли на костре.
И это всё ещё было не самое худшее. Я хотел бы забыть это, но не могу это забыть.
Они вырвали из ковчега кости. Святые мощи.
Я знаю, кости – это просто кости, старый Лауренц мне это говорил тысячу раз. Когда я копаю могилу и натыкаюсь лопатой на скелет, мне это хоть бы что. Я знаю, что не оскорбляю тем самым покойника и что он не будет мне мстить. Но на кладбище в нашей деревне погребены сплошь обыкновенные люди; со святыми наверняка иначе, иначе бы их мощи не хранили в драгоценных ковчегах и не было бы у них своих дней в календаре. И не падали бы на колени перед их ковчегами и не молились бы им.
Святой Майнрад, святой Бенно, блаженный Эберхард и все остальные – просто на грязных каменных плитах. Они могут нас защищать, если мы в опасности, или нас исцелить, когда мы больны. Они помогают нам, когда мы нуждаемся в помощи. Так что их мощи – не просто кости. Нельзя по ним топтаться.
Я хорошо знаю святых из главного алтаря, брат Финтан то и дело рассказывал нам их истории. Майнрада убили два грабителя из алчности, при этом у него нечего было взять, потому что он всё отдавал бедным. И вот пришли новые грабители алтаря и осквернили его мощи. Бенно основал аббатство, что было с его стороны особенно богоугодным делом, потому что его враги ослепили его. Ослепление, как я всегда думал, это самое худшее, что можно сделать человеку, но то, что эти сегодня сделали с его костями, ещё хуже, хотя ему это, разумеется, уже не причинит боли. А блаженный Эберхард…
«Ancora una volta!» – пел Алисий.
Если кости святых теперь там перепутались, как же быть при воскресении? Если кисть не на той руке или ребро не у того, чьё оно?
Я видел троих, все были старые солдаты, они играли черепом, бросали его, как мяч, друг другу и смеялись. Череп был маленький, от ребёнка, и я думаю, что знаю, кому он принадлежал. Должно быть, то была голова мальчика-мученика Юстуса, голова, которую велел отрубить римский наместник и которую Юстус потом поднял с земли и унёс. И они ею играли, и небо не наслало на них огонь и серу, как в Содоме. Тот пастор из Цофингена объяснил тогда: если человек совершает смертный грех и вроде бы не получает за это никакого наказания, это не значит, что он избавился, с ним случится ещё много ужасного, уже в аду. Дяде Алисию там, наверное, ещё раз выткнут глаз, потом снова и снова. «На веки вечные боль станет его хлебом насущным», – сказал пастор.
И было ещё худшее. Я бы всё отдал за то, чтобы забыть это.
Поли привёл в церковь за руку Придурка Верни. Подвёл его к Алисию и дважды ударил себя кулаком в грудь; это должно было означать: «приказ исполнен», он подсмотрел это у солдата, которого фон Хомберг высылал в деревню впереди себя. Верни выглядел испуганным, но Алисий обнял его за плечо, этак по-отечески, и что-то шепнул ему на ухо.
Придурок Верни заулыбался во всё лицо, как будто Алисий сделал ему большой подарок, а он не мог поверить, что подарок действительно предназначен для него. Алисий утвердительно кивнул ему, Поли и все остальные тоже.
Верни задрал свою робу и присел на корточки над костями. И тогда…
Я хотел бы это забыть, но я никогда не смогу это забыть.
Когда кучка была готова, Придурок Верни похлопал в ладоши, и все ему похлопали. Они хлопали в ладоши, смеялись и радовались.
Только тогда мне бросилась в глаза картина над главным алтарём. Святой Дух был там нарисован в виде белого голубя.