– А спелая ежевика на святого Бонифация бывает? В начале июня? Да столько, чтобы пойти в лес и набрать, чтобы порадовать беременную жену? Да так увлечься сбором ягод, что в деревню вернуться только тогда, когда там давно уже свирепствовали злые рыцари? Чтобы стоять за деревом и всё видеть, а самому остаться незамеченным, целым и невредимым? Если бы это сказали хотя бы Феликс и Регула или святой Киприан, это звучало хотя бы правдоподобно. Или уж придумал бы для своего вранья что-нибудь другое, не ежевику. Поверь мне, Евсебий, если бы ты сочинил такую дырявую историю, ты бы быстро перестал быть моим подмастерьем.
– Но зачем?.. – Свой вопрос я не договорил, потому что уже знал ответ. Дело было в деньгах. На которые он, конечно, не построил бы никакую часовню, а набил бы себе мошну.
Аннели, должно быть, прочитала эту мысль у меня на лице, потому что кивнула и сказала:
– По сути у него такое же ремесло, как у нас с тобой. Он ходит из деревни в деревню и рассказывает истории. И живёт, пожалуй, с этого получше нас с тобой.
А ещё она сказала, самое худшее в этом не то, что некоторые люди попадаются на эту уловку, кто верит глупостям, тот сам виноват, а то, что такие истории обретают собственную жизнь и когда-нибудь их становится уже не отличить от действительности. Сперва в неё поверит один, потом многие и, наконец, все, это как у крестьянина в хлеву заводится моровая язва: сперва перестаёт есть одна корова, потом рано или поздно чахнут уже все, и с этим ничего не сделаешь. В нашем случае особенно плохо то, что люди начинают верить в способность Габсбургов нападать на беззащитные деревни и в то, что монастырские над этим только смеются, ведь тогда они враги раз и навсегда, прямо-таки черти, а с чертями нельзя иметь дело или разумно говорить, с ними надо сражаться чем придётся. Кто распространяет такие истории, должен принимать в расчёт не только свою выгоду, но и войну, а война ещё никому не принесла ничего хорошего, огонь во время пожара тоже не разбирается, приличного ли человека дом уничтожает или плохого.
Я сперва думал, Аннели преувеличивает, не так уж и важны эти истории, но теперь думаю об этом по-другому. В нашу деревню этот человек так и не спустился, но ведь повсюду он уже побывал и, может быть, потому он и ходит так криво, что люди уже наполнили его мошну так, что он еле несёт её. История о набеге на деревню приходит к нам теперь со всех сторон, всякий раз немножко по-другому; один раз люди герцога не убили мужчин, а отрубили каждому кисть руки, другой раз они не изнасиловали женщин, а угнали их в плен. С каждым пересказом история разрастается, скоро это будет не одна какая-то деревня, на которую напали, а две, три и больше, потом у кого-нибудь объявится дядя, который повстречал на большой дороге толпу оголодавших беженцев, у другого племянник расскажет, что видел сожжённые дома своими глазами или хотя бы знает лично того, кто их видел, и чем пространнее разрастается история, тем правдивее она становится для людей. Настроение в нашей деревне полностью перевернулось: всегда проповедовавшие разум и примирение уже не раскрывают рта, зато Поли со своим звеном получает преимущество и получает поздравления с победой в битве, которая ещё не состоялась. Они не только навлекают на себя столкновение, но прямо-таки призывают его, даже Полубородый, который во всём прочем человек разумный, но только не в вопросе Габсбургов. Аннели полагает, что с этим ничего не поделаешь, драка будет в любом случае, можно только надеяться, что не очень большая. Слишком многое просто накопилось и накипело, или, как она говорит: «Если очень долго ел и давился, тебя обязательно вырвет».
Когда в раннем детстве я чего-нибудь боялся, наша мать всегда говорила: это оттого, что я слишком много фантазирую и выдумываю всякие ужасы. Иногда я своими собственными мыслями мог нагнать на себя такого страху, что успокоить меня не мог никто, кроме Гени. Однажды в горах случился небольшой обвал, и хотя ничего плохого при этом не стряслось, я целыми днями потом не выходил из дома в твёрдом убеждении, что меня убьёт обломком скалы. Поли ещё усилил мой страх подлым образом, сказав полную глупость: мол, он видел, как шатается вершина горы; или господин капеллан в проповеди сказал, что на улице можно ходить только на цыпочках. В конце концов Гени просто повёл меня за руку и показал, что горы находятся слишком далеко, чтобы убить нас. Но успокоился я не столько от его объяснения, а просто оттого, что мой старший брат не боится.
И теперь, когда я уже гораздо старше, Гени снова избавил меня от страха, что может быть война.