На это я не знал ответа, и Аннели сама его дала:
– Потому что таких деревень не бывает. Только в плохо придуманных историях.
– Ты думаешь?..
– Я не думаю, я знаю. Где бы человек ни обосновался, это место получает название, так было всегда, и так всегда будет. Как только Ева перестала быть ребром, а стала женщиной, она первым делом, вероятно, спросила Адама: «Как называется место, где мы находимся?» – и он ей ответил: «Оно называется Эдемский сад».
– Но ведь могло всё же быть…
– Нет, – сказала Аннели с таким же строгим лицом, как у брата Финтана, когда перепутаешь двух покровителей, – как раз не могло. Места без названия есть только там, где ещё никогда не было человека. Как в твоей истории про шведов, когда они впервые увидели долину Швиц. Что там произошло? Двое братьев боролись не на жизнь, а на смерть за то, чтобы это место называлось именем одного из них. Настолько важно имя.
– Может, это совсем новая деревня и люди ещё не успели дать ей… – Я даже не договорил до конца, потому что сам заметил, что это не может быть объяснением, а может быть только глупой отговоркой.
– Вот то-то же, – сказала Аннели. – Во-первых, место с домами, которые можно поджечь, никак не может быть совсем новым. И во-вторых, даже если бы оно образовалось только вчера, никто бы никогда не сказал: «Простите, у нас ещё руки не дошли дать нашей деревне название». И кто говорит такое, тот говорит неправду, а кто лжёт в чём-то одном, лжёт и во всём остальном. Почему он не захотел сказать нам название?
– Потому что такой деревни нет?
– Может быть, она и есть. Но того, что он рассказал, там совершенно точно не было. Он навешал тебе на уши не просто медведя, а целое медвежье семейство. Потому что в безымянной деревне некого расспросить, что же там произошло на самом деле. Или не произошло.
Когда Аннели начинает говорить, ей сразу становится лучше или, может, наоборот: ей снова становится лучше, и поэтому она начинает говорить. Это ей и правда доставляет удовольствие – перечислять мне всё, чего я не заметил. У неё даже щёки разрумянились.
– Как раз ты должен был обратить на это внимание, – сказала она. – В конце концов, ты достаточно долго работал на старого Лауренца.
– А это при чём?
– Сколько времени нужно, чтобы выкопать могилу?
– Два часа или три. А если земля очень сухая или твёрдая, то иногда и больше.
– Скажем, два часа на одну могилу. А он говорит: один похоронил всю деревню. Мужчин, женщин и детей. Для каждого могила. Сколько времени понадобится на десять могил? Или на двадцать? Или на пятьдесят? Трупы будут ждать, не портясь, когда, наконец, будет выкопана последняя могила? И если ты уже начал подсчёт, скажи мне заодно, где он взял лопату, когда все строения в деревне сгорели? Ну?
– Я идиот, – сказал я, но Аннели с этим, к моему удивлению, не согласилась.
– Нет, – возразила она. – Ты не идиот. Ты не задумался над этим только из сострадания, а уж этого стыдиться не надо. Но человек, который учится ремеслу у меня, должен быть внимательнее. Я уже сто раз тебе говорила: можно рассказывать о чём угодно, про чёрта, про колдунов или лесных духов, и к этому можно выдумывать что угодно, потому что такое никто не может перепроверить. Но если ты рассказываешь про птичку, она должна летать, а не плавать, а солнце должно светить днём, а не ночью. Потому что это всё знакомо людям, и если тут не сходится какая-нибудь мелочь, это испортит всю историю. Так же, как этот человек испортил собственную историю. Уже в самом начале он сказал такое, что не может быть правдой. Догадываешься, что я имею в виду?
Я не догадывался, и тут Аннели заставила меня изнемогать от любопытства. Она проголодалась, как это с ней всегда бывает при разговорах, и велела мне принести ей ломоть хлеба и кружку сидра. От нетерпения я был не очень услужлив, но всё же радовался её аппетиту, потому что он означал её выздоровление. Наконец она вытерла рот, а последнюю корку ловко припрятала под платье; она так привыкла к этой уловке, что прибегала к ней даже с собственными вещами.
– Когда, по его словам, случилась эта придуманная история в его сочинённой деревне? – спросила она.
– На святого Бонифация.
– И тут тебя ничего не смущает?
– Из-за Бонифация?
– Будь так любезен, – сказала Аннели, – поди сорви пару нарциссов. Что-то мне прямо захотелось им порадоваться.
На секунду я подумал, что она снова скатилась в другой мир, куда можно попасть только со спорыньёй.
– В это время года нарциссы не цветут, – сказал я.