Все люди посмотрели на Полубородого, как будто ожидали, что у него сейчас вырастут рога или вырвется изо рта пламя, но у него на лице появилась та особенная улыбка, с какой он выслушивает чью-то глупость, но не имеет охоты объяснять, как оно на самом деле. Поскольку я много времени провёл с ним, я знал, что это у него улыбка, но если кто его не знал, тот мог подумать, что это гримаса на его изуродованном лице. Человек, который держал цепь, должно быть, именно так и подумал, потому что навернул цепь на руку ещё крепче, точно боялся, что Полубородый вырвется.
Судья попросил близнецов объяснить, как они пришли к такому тяжкому обвинению, и те ответили, каждый по половине фразы, что Полубородый только с виду лечит людей и не лекарствами, а тем, что заклинает чёрта. И больные хотя внешне и выздоравливают, но их души навечно попадают в ад, и муки, какие им там придётся претерпевать, хуже всякой болезни. Для примера они рассказали про ногу Гени, как тогда с неё сняли повязку, – «Преждевременно», – сказал один, а второй добавил: «Слишком рано», – и тут, дескать, их мазь, которая исцелила бы ногу невредимо, таинственным образом потеряла силу и все учуяли адскую вонь преисподней. Но я-то знаю, что тогда была совсем другая вонь, потому что нога уже загнила. Тут мне впору было встать и вмешаться, но Кэттерли меня удержала и, конечно, была права, никто бы мне этого не позволил, тем более что я был в девчачьем платье. И меня бы скорее всего самого заковали в цепи.
Мужчина рядом с доктором-юристом подсунул ему пергамент, и тот его изучил через свои бочки́ и потом сказал, дескать, судя по тому, что написано в протоколе, обвиняемый даже не присутствовал при упомянутой операции, и как же свидетели пришли к заключению о его виновности, будь то с чёртом или без. Близнецы Итен сказали, что Полубородый дьявольски хитёр и послал вместо себя заместителя, мальчишку, точно так же одержимого чёртом. Почему же этого мальчишку не пригласили, спросил судья, и близнецы ответили, что это, мол, ещё одно подтверждение вмешательства чёрта, поскольку этот мальчишка исчез из монастыря, неизвестно как, и, пожалуй, сидит сейчас в аду и испытывает вечные муки. А ведь этот мальчишка я, и единственное, что тогда сделал Полубородый, это дал мне совет, как можно спасти Гени жизнь, и это и спасло ему жизнь. А к чёрту это не имело отношения ни спереди, ни сзади. И самое худшее для меня было то, что я не мог опровергнуть это обвинение, а должен был сидеть и помалкивать.
Люди, как видно, были склонны поверить близнецам, они кричали: «Apage, Satanas![17]» и вскидывали вверх кулаки, показывая Полубородому рога указательным пальцем и мизинцем. Наша мать тоже часто пользовалась этим знаком, чтобы прогнать злых духов. Юристу епископа пришлось долго стучать молотком по столу, чтобы снова установилась тишина.
Потом он сказал близнецам Итен, что не может рассматривать их обвинение дальше. Люди в зале остались недовольны, это было заметно, но он объяснил, что должен придерживаться закона, как велит Библия, а в данном случае дело совершенно однозначно. Он произнёс что-то латинское и подал священнику знак, чтобы тот перевёл это близнецам. По-немецки фраза гласила: «Недостаточно одного свидетельства, обвиняющего кого-либо в злодеянии или грехе, для подтверждения дела необходимо два или три свидетельства». Потом судья объяснил, что поскольку близнецы Итен говорят вдвоём и отвечают на вопросы тоже сообща, они могут рассматриваться только в качестве одной персоны, поэтому дело остаётся недоказанным. Он уже хотел встать, и я уже думал, что дело кончено, но близнецы Итен не успокаивались, они заявили, что могут привести ещё одного свидетеля, который видел чёрта своими глазами. И судье пришлось снова сесть, близнецов он велел увести, но не вызвал этого нового свидетеля, а сперва выслал своего слугу с другим заданием.
Люди снова принялись переговариваться, и на сей раз это, кажется, не мешало приезжему, и молоток его оставался лежать на столе. Стало так шумно, что я уже мог не шёпотом, а в полный голос сказать Кэттерли, что точно знаю, почему близнецы выдумали эту историю и донесли на Полубородого: они ревнуют, потому что люди стали обращаться со своими недугами к нему, а не к ним, это всё равно что он деньги ворует из их мошны.
Слуга вернулся с подносом – должно быть, с серебряным. На подносе были хлеб, сыр и колбаски, а также кубок с вином, и судья достал из своего пояса ножик и невозмутимо подкрепился. Остальные за столом тоже были бы не прочь перекусить, но им приходилось делать вид, что они не голодны. Наконец приезжий вытер рот, и не рукавом, а платком, который ему поднёс слуга, и поднос унесли, а судья снова стукнул молотком по столу, чтобы люди перестали болтать и можно было продолжить рассмотрение дела. Когда всё стихло, судья сперва отрыгнул – видать, слишком быстро выпил вино – и потом повелел:
– Testimonium secundum!
Вторым свидетелем оказался Кари Рогенмозер.