Я не мог смеяться над его рассказом, как он хотел, и его разозлило, что я просто покорно слушал. Дескать, теперь он видит, сколько ему предстоит работы, чтобы сделать из меня настоящего мужчину; я, мол, размазня, как пшённая каша, но будет по-другому, уж он об этом позаботится. Что я такой неженка, происходит оттого, что мне пришлось расти без отца, а его сестра, то есть наша мать, конечно, добрая женщина, но одна доброта ничего не даёт; чтобы сделать из мальчишки солдата, нужна твёрдая рука. Он говорил как брат Финтан в монастыре, но при всей своей грубости Алисий, кажется, был всё же более приятный человек, чем наставник послушников. Он-де не собирался рассказывать мне о казни во всех подробностях, но теперь это видится ему настоящим первым уроком для моего воспитания, так что я должен слушать внимательно.
Рябина перед домом стояла ещё вся в красных ягодах, птицы склёвывают их только после первых заморозков, а до этого они невкусные. Дядя Алисий сорвал их горсть, раздавил в ладони, что потребовало больших усилий, потому что сока в ягодах было мало, и размазал месиво по голове снеговика – там, откуда вынул ореховую скорлупку.
– Начали с одного уха, – сказал он, – а что будет следующим, Евсебий?
Я сперва ничего не сказал, потому что не хотел всё это живо представлять, но Алисий пнул меня, да так сильно, что я чуть не упал. И сказал мне:
– Если тебя спрашивают, будь любезен отвечать, иначе покажу тебе, где голубь яйца прячет.
– Следующее, наверное, второе ухо? – сказал я, и собственный голос показался мне таким тонким, как у маленького мальчика.
Алисий презрительно засмеялся.
– Это было бы скучно, – сказал он. – Разнообразие украшает жизнь, после красного вина надо пить белое, а после молодой женщины надо брать старую. Нет, дальше ему оттяпали нос, большими кусачками, такие наверняка есть в кузнице среди инструментов Штоффеля.
Он сомкнул запястья и изобразил щипцы, откусил ими ёлочную шишку, заменившую снеговику нос, и бросил её на землю. Потом сорвал ещё больше ягод рябины и сделал снеговику ещё одно красное пятно спереди.
– Кстати, – сказал он, – и это ещё одно дело, о котором ты не услышишь в проповеди: если человек кричит, а ему в это время откусывают нос, его голос меняется, становится более высоким, почти как у женщины. Около меня стоял один, он сказал: если было бы достаточно бунтовщиков и у каждого менять место откусывания, можно было бы составить из них целый монашеский хор.
У снеговика не было рук, их было бы трудно вылепить, поэтому в следующей главе казни Алисий просто выкрасил рябиновым соком бока среднего шара снеговика. Поскольку Брусати нарушил клятву верности королю – «а это вообще самое тяжкое преступление», – то сперва ему отрезали пальцы, которыми клянутся, и у него на глазах скормили собакам.
– Эту работу делал фельдшер, – рассказывал дядя Алисий, – и каждую рану тут же заливали смолой, мы же не хотели, чтобы Брусати до времени истёк кровью и испортил нам всё удовольствие.
Я не находил в этой истории никакого удовольствия, но если бы возразил дяде Алисию, было бы нехорошо. Он-то наслаждался воспоминаниями об этой казни, так же, как я с радостью вспоминаю, как было у нас дома при живой матери.
Затем они заставили связанного Брусати плясать, испанский танец, как это назвал Алисий, они поднесли к его ступням горящие факелы, а музыканты при этом играли на дудочках. Алисий настолько погрузился в воспоминания, что и сам начал пританцовывать и кричать: «Оле! Оле!» Пришлось подавить слёзы, потому что это напомнило мне, как Полубородый рассказывал нам, что в его городе это хотя и не называли танцем, но всё было очень похоже, когда он стоял на костре. Всё-таки пара сдавленных всхлипов из меня вырвалась, но дядя Алисий подумал, что это смех, и был доволен. Люди слышат то, что хотят слышать.
И один глаз Брусати выкололи ещё до обеда, только один, сказал Алисий, потому что он же должен был увидеть, что мы ещё с ним задумали.
Господин капеллан сказал однажды в проповеди, что злые деяния возвращаются к содеявшим их в той же форме, как возвращается эхо из пещеры, и я подумал, уж не из-за этой ли истории Алисий потом лишился собственного глаза. При тех пытках он лишь присутствовал и смотрел на них, но я считаю, это почти то же самое, что самому их совершать.