Он рассказывал ещё долго, от снеговика уже мало чего осталось, и вот что было странно: хотя то, что они делали этому Брусати, становилось всё хуже, слышать это было всё легче. Всё это становилось просто историей, как при рассказах Чёртовой Аннели уже не так боишься, если чёрт кому-то отрывает голову или варит суп из крови девственницы. Под конец это было уже так, будто Алисий описывает, как Айхенбергер закалывает свинью; из мужчины вырезали один кусок за другим, и даже когда он был уже мёртвый, они не прекратили, а привязали его руки и ноги к четырём коням, и те разорвали его тело на части. Вообще-то его должны были ещё колесовать, – в тоне Алисия слышалось разочарование, когда он об этом рассказывал, – но для этого уже не нашлось достаточно больших кусков. Остаток снеговика был уже весь в рябиновых пятнах, и Алисий взял палку и размолотил его полностью.
– Вот так, – сказал он, тяжело дыша при этом, – теперь ты кое-чему научился.
В какой-то момент из дома вышел Штоффель и сказал, что ему всё равно, как ведут себя в военном лагере, но здесь мы в Эгери, и тут нет в обычае такого, чтобы люди ни свет ни заря устраивали на улице представления. Кроме того, Готфридли – «Евсебий!» – строптиво выкрикнул Алисий – не должен мозолить людям глаза, ведь вполне возможно, что приор до сих пор посылает людей на розыски.
Ну, это дело он скоро уладит, заявил дядя Алисий, у него уже есть одна идея, как это организовать.
После его первого появления мы какое-то время ничего не слышали о дяде Алисии, а потом Полубородый о нём рассказал. То, что Алисий теперь намерен стать главой нашей семьи; он обосновался в нашем доме, заняв лучшее спальное место, возле очага. Поли от него в восторге, сказал Полубородый, и бегает за ним как гусятко за гусыней, осталось только из поклонения перед Алисием дать ему своё ухо на поругание, как сам Поли покалечил ухо Мочала. А для Гени, сказал Полубородый, новые порядки в доме безразличны, его уже давно не видели в деревне, фогт Штауффахер, мол, так восхитился его рассудительностью, что забрал Гени к себе в Швиц и уже не отпускал, а хотел оставить при себе секретарём или советником; от Гени только вспоможение поступало: один раз мешок муки, другой раз шмат свиного сала. А в нашем доме, по слова Полубородого, установилось мужское царство; сейчас зима, и работы мало, так что пускай себе, но весной, с началом полевых работ, надо будет что-то делать. У Алисия всегда много гостей, они часто остаются на несколько дней, и всё это солдаты, которые после смерти короля потеряли место в полку и направляются к себе домой; войн в мире меньше не стало, но жители Швица, кажется, вышли из моды в качестве наёмных солдат. Деньги у большинства из них, похоже, есть, в отличие от Алисия, и монеты у них в мошне не приклеенные; так что там пир горой каждый день до поздней ночи, на одни только свечи спускается столько денег, что хватило бы иной вдове на прокорм детей, а Мартин Криенбюль не успевает подвозить столько вина, сколько они выпивают. А ещё они горланят богохульные песни, но в деревне никто не отваживается их приструнить, да и правильно: группу из троих-четверых служивых лучше не задирать. Иногда гости Алисия устраивают драку и между собой, и когда потом у кого-то из них разбита голова, они все только посмеиваются над этим, как над удачной шуткой.
Полубородый считает таких людей опасными, не потому, что они такие уж злые, они не злые, по крайней мере, не от природы злые, а потому что они больше не отличают дружеского тычка от хорошего удара палицей, для них это одно и то же, и когда сворачивают другому шею, они видят лишь весёлую гримасу удушаемого и не замечают, что убивают камрада. Человек ведь такое животное, которое ко всему привыкает, говорит он, а когда человек натерпелся бедствий, они потом кажутся ему в порядке вещей. Пока что в деревне ничего плохого не стряслось, но Алисий видится ему как племенной бык в хлеву Айхенбергера: дети могут долго водить его за кольцо в носу, а потом он в одночасье превращается в лютого зверя.
Правда, Штоффель сказал, что Алисий не кажется ему таким уж опасным, такие люди все свои подвиги совершают одним языком, а не руками, но Полубородый оказался прав, причём так, как никто из нас не ожидал.
Однажды под вечер дядя Алисий внезапно возник перед кузницей; он стоял, расставив ноги шире обычного, и кричал:
– Евсебий! Евсебий! – хотя уж как мы ему объясняли, что в Эгери никто не должен знать этого имени.
Штоффель быстренько втащил его в кузницу и закрыл дверь; сперва он думал, что Алисий просто пьян, но оказалось нечто совсем другое. Когда кто-то чем-либо горд, это тоже своего рода опьянение, а дядя Алисий был в таком восторге от самого себя, как будто в одиночку выиграл битву.
– Конец пришёл Готфридли! – объявил он. – Готфридли умер и похоронен, раз и навсегда.