Мысли иногда похожи на суп, который варится уже несколько недель, и раз в пару дней в него бросают что под руку попадётся: брюкву, лук или пару костей, поэтому вкус у каждой ложки другой, как будто черпаешь из другой кастрюли. Так и у меня с этой историей. То я рад, что приора больше нет в живых, он не был хорошим человеком, и то, чего он требовал от меня, – это грех; а в другой раз думаю, что именно я виноват в его смерти и совершенно точно буду за это наказан, хотя ничего не знал о нападении и не был при нём. Господин капеллан не раз проповедовал, что Господь Бог ведёт счёт по своим правилам и отговорки и оправдания людей не слушает. А ещё я боюсь за Поли: вдруг и он присутствовал при нападении – из уважения к дяде Алисию или потому, что такое ему и самому по вкусу. Тогда, в истории на Финстерзее, всё для него кончилось хорошо, но нельзя ожидать, что такое везение будет всякий раз. А в следующий момент страх опять исчезает, и я только рад, что могу вернуться домой и снова быть Себи, да пусть хоть Клопом, мне всё равно, как меня назовут, только бы уже не Готфридли. Но потом я вспоминаю, как этим именем меня окликала своим милым голосом Кэттерли, и мне опять грустно, что теперь не буду видеть её каждый день. Штоффель говорит, что я всегда могу их навещать, но навестить – это не то же самое, что каждый вечер играть с ней в шахматы или расчёсывать ей волосы.
Но мало ли что мне хочется, я должен делать то, что скажут, на то я и самый младший, а все остальные вольны мной распоряжаться. Сперва мне пришлось уйти в монастырь, потом меня упрятали в кузницу, а теперь я должен с дядей Алисием вернуться в деревню. Я, мол, там познакомлюсь со множеством весёлых людей, но я не рад новым знакомствам. И когда они говорят о войне, я тупо сижу рядом, ничего не понимая, как в монастыре, когда там говорили на латыни.
В историях, которые рассказывает Чёртова Аннели, сатана никогда не появляется один, всегда со свитой, так же, как монарх никогда не ведёт войну в одиночку: у него есть солдаты и стражники и, конечно, слуги, которые обихаживают его коня, стирают ему одежду и готовят еду. Иначе править было бы невозможно, страна-то большая, герцог или король не может быть сразу везде. Чёрту ещё труднее, потому что он же властвует во всём мире или хотел бы властвовать во всём мире, а есть много дел, требующих уймы времени, например когда ему из-за спора пришлось сидеть на камне и ждать; целый год сидеть, как говорит Аннели, но ведь дела, несмотря на это, должны делаться: и людям надо вредить, и души ловить. Из-за одного этого ему нужно целое войско подчинённых чертей на все задачи, для которых сам он слишком важен, дрова подтаскивать и подбрасывать в адский огонь или пики вострить, на которых бедные души грешников будут корчиться и мучиться. Есть и другое, что приходится делать снова и снова, как, например, снова и снова отрезать руку человеку, который похитит реликвию, не сам же сатана должен всё это делать, иначе бы он ничего не успевал. Может, и в аду для мучений человека есть разные ремёсла: отрезатели рук, обрубатели ступней и выкалыватели глаз – и каждому находится работа по его умению. Я представляю себе это так же, как в монастыре, только аббатом там чёрт, а его бабушка там приор, дальше идут аристократические монахи сатаны, потом обыкновенные, а ниже всех – ученики и послушники, которые ещё должны доказать, что могут стать настоящими чертями. Такой адский ученик получает потом сперва маленькие задания, как меня посыпали пасти свиней или выпалывать сорняки, – такие маленькие, какие для Сатаны не важны.
Поскольку чёрт хочет мучить всех людей, то есть и меня, я представляю себе, как такой мнимый чёртик получает задание: «Бот тебе Евсебий, которому теперь можно, наконец, вернуться домой, и он этому рад: придумай, как ему испортить эту радость». А этот чертёнок, может быть, карьерист вроде Хубертуса, и он соображает, как бы сделать это особенно хорошо, чтобы заслужить себе первый настоящий рог или что там у чертей соответствует монастырской тонзуре. И ему по глупости что-то приходит в голову. И вот я снова дома, хотя совсем не так, как мне это представлялось раньше.