Я твердо решила, что утром еду в Лондон, но Яз, взявшая трубку, когда я звонила Марте, говорит, что им нужно несколько спокойных недель только вдвоем – собраться с мыслями и разобраться с делами.
– Марта даже отцу запретила приезжать, – виновато объясняет она. – Уж извини.
Я слышу Марту на заднем плане, требующую передать ей трубку. Тогда я отключаю громкую связь и подношу телефон к уху – разговаривая с Яз, я одновременно убиралась на кухне, но Марту мне хочется «ощущать» как можно ближе, если уж я не могу обнять ее по-настоящему.
– Привет! Как ты? Как малышка Ванесса?
– Она идеальная. Знаю, избито, но это правда так, – с любовью говорит она. – Вот только я думала, буду теперь, как Мадонна с младенцем, но на деле процесс кормления не особо приятен, она словно меня… зажевывает. Но медсестра обещала показать, как ее правильно прикладывать, и тогда все станет отлично, правда? – Это явно было адресовано дочке, а не мне. – А еще Яз нашла нам роскошную квартиру в Клэпэме! Ну разве она не замечательная? Только я не об этом хотела сказать… Ах, да! Прости, что пока не зовем к себе. Я тебя очень люблю, просто Яз только вернулась, и…
– Не волнуйся. Я все понимаю.
– Спасибо, зая. Я же что-то еще хотела сказать… Яз, не помнишь, что я хотела сказать Лине?
Марта, словно после пяти бокалов вина или ночи без сна. Видимо, это и называется «мамнезией». Но улыбку сдержать невозможно – даже по голосу понятно, что она счастлива. И здорово, что Яз приехала, рядом с ней Марта распускается как бутон в ускоренной съемке. Вот только дома она бывает не слишком часто.
– Ты хотела сказать, чтобы она уговорила бабушку не уезжать, – подсказывает Яз.
– Точно! Лина, нельзя твоей бабушке домой. Ей так хорошо здесь, в Лондоне. Я за ней весь месяц наблюдаю, и, честно говоря, она так изменилась – возродилась. И улыбается она гораздо больше. На той неделе захожу домой, а они с Фитцем пляшут под «Бич бойз»!
Бабушка танцует с Фитцем – до чего это мило. Милее только фотография малышки Ванессы.
– Ты знаешь, что она встречается с актером? – продолжает Марта. – А что она обустроила холл? И всех нас к этому привлекла!
– Серьезно? Холл с заляпанными диванами? – Вдруг меня осеняет: – Так, погоди, а актера случаем зовут не Тод? Бабушка мне ни слова о личной жизни, прям бесит.
– Ты ее внучка, Лина. Она не хочет держать тебя в курсе своей сексуальной жизни!
– Секс и бабушка?! – говорю я, прижимая руку к груди. – О боже мой, странно, странно, странно.
Марта смеется.
– Она прекрасно проводит здесь время и работает над новым проектом – социальным клубом для пенсионеров Шордича.
– А в Шордиче есть пенсионеры?
– Я сама удивилась! Эйлин только начала, но уже в таком азарте. Пусть доведет до конца, умоляю!
Я думаю о Базиле, как он смеялся над бабушкиными проектами – бесполезными и нереализуемыми, и внезапно чувствую невероятную гордость. Бабуля у меня просто молодец. И идея с клубом – замечательная. Я рада, что десятилетия в окружении таких мужчин, как Базиль и дедушка Уэйд, не задушили в ней жажду перемен.
– Она решила уехать после разговора с твоей мамой, – продолжает Марта. – Говорит, вы поругались.
– А, тогда ясно.
– Ты бы успокоила ее, пообещала помириться с мамой. И для тебя это тоже будет полезно, милая. Поговорить с мамой, я имею в виду.
Я хватаю губку и принимаюсь усердно тереть плиту.
– Наш прошлый разговор закончился ужасной ссорой. – Я прикусываю губу. – И чувствую я себя ужасно после этого.
– Вот так маме и скажи, – ласково говорит Марта.
– Рядом с ней я могу думать только о смерти Карлы.
– И это скажи. Вам давно пора нормально поговорить.
– Бабушка только этого и ждет.
– Ну вот, ты же знаешь, что твоя бабушка не ошибается. Мы тут все от Эйлин без ума, Фитц – в том числе. Я даже подумываю сделать себе браслетик со словами: «Что бы сделала Эйлин Коттон?»
После разговора выхожу пробежаться, но в итоге просто иду шагом по своему обычному маршруту и смотрю по сторонам. Деревья уже все распустились, и у каждого свой цвет зелени и вид листочков, каменные ограды сложены замысловатой мозаикой, а на сонных овечьих мордах читается тень укора.
Спустя десять километров мучительных раздумий я сажусь на пень возле ручейка и решаюсь позвонить маме. Безмятежнее места не найти. То что нужно для трудного разговора.
– Лина?
– Привет, мам.
Я на мгновение закрываю глаза, чувствуя приближающуюся волну эмоций. На этот раз мне немного легче: я была к ним готова, а значит, они владеют мной немного меньше.
– Бабушка хочет вернуться в Хэмли.
– Лина, прости, ради бога! – быстро говорит мама. – Я ее не просила. Даже написала ей вчера вечером, что она должна остаться в Лондоне, честное слово, написала. У меня просто был момент слабости, когда я позвонила ей, а она решила…
– Все в порядке, мам, я не сержусь.
Мы молчим.
– Хотя нет, сержусь. – Я пинаю камень, и он скатывается в ручей.
