— Но есть способ выбраться из долговой ямы без ущерба, — наконец, тяжело уронил отец в наступившую тишину. — Ты закроешь убыточную артефакторику, но получишь существенный вклад на развитие нового дела, очищенного от долгов. Наша Дафна…. Наша Дафна понравилась одному высокопоставленному вейру. Он даст за нее дорогой откуп, а взамен она оставит наш клан и войдет в новый, полностью отказавшись от нашего имени.
Берн тупо сжал край стола.
Его отец, должно быть, свихнулся. Какой вейр, до свадьбы ли сейчас? Или… речь даже не о свадьбе? Он, конечно, и сам угрожал выдать Дафну за ближайшего сквайра, но он же отец. Он угрожал не всерьез, а просто, чтобы укротить дурной нрав своей девчонки.
— Дафна совсем ребенок, — и плевать, что там удумали его родители.
У него еще есть активы, чтобы закрыть долги. Спасибо… Спасибо всем богам за умницу Риш, которая после раскрутки артефакторики буквально вынудила его вкладываться в другие, не такие популярные проекты и поменьше трепаться об этом.
— Ребенок не ребенок, а слухи о ней от столицы до Юга докатились. Порченая она. Отцу дракону не сосчитать, сколько вейров ее попробовало, а только дракон в ней не пробудился.
Мать деловито сложила папки обратно, педантично приладив их корешком к корешку, и села, расправив платье.
Берн почти безразлично смотрел на родителей.
Он молился на них. Выполнял каждую прихоть, уважал, не обижал, не отказывал в поддержке, кланялся на каждый их чих. Весь его протест вылился в женитьбу на Риш, но и тут они его переупрямили. Это они привели в семью Талье. Оставляли их наедине. Намекали. Лезли под руку, сравнивали вечно холодную, усталую Риш с атласной горячей драконицей.
Он ведь долго держался.
Сдался только когда она на него полуголая полезла. Глаза пылают, тело гладкое, как шелк, губы шепчут слова, какие Риш в жизни бы не сказала. Повелся он, как тысячи и тысячи драконов до него велись на женское тело. Но, к сожалению, в его случае, это тело принадлежало графской дочери с большими амбициями. Но даже так он изворачивался до последнего. Может, и извернулся бы, кабы Риш сама не спровоцировала маленький камерный скандал.
— Я бы не развелся, — сказал он равнодушно.
Отвернулся от матери, которая, наконец, замолчала и уставилась на него с немым изумлением.
— Ты о чём, Берни?
— Я бы не развелся. Даже если бы Риш застала нас голыми в постели.
Даже если бы поймала во время процесса. Он бы лгал, он бы жарился в аду и лгал, прямо в глаза, нагло и бессердечно. Он просто недооценил Риш. Он привык её недооценивать. Мать столько пела про ее безрукость и человеческий слабый ум, что он приучился верить статистике, а не Риш.
Он всё понял о собственной жене только когда вошла в кабинет в тот роковой вечер.
Отныне и до смерти он будет помнить, как ее удивленный взгляд наполнился пониманием, потом болью, после горечью и холодком. И наконец стал отстраненным, как если бы он был ее соседом или веем, шпаклевавшим в доме стену. Это не он на развод подал, это Риш его бросила. В ту самую секунду.
Она его даже не возненавидела. Она им побрезговала, словно Талье была кучей драма, и он испачкался.
Он-то думал все зависит от его решения. Как он повернет, так и пойдет русло его жизни, а вместо этого из рук, подобно бурной реке, вырвалась сама Риш, прокладывая свой собственный путь…
Он потерял ее?
— Нет, — Берн поднялся, забрал из рук отца папку с тратами на производство. — Дети останутся со мной. Полагаю, пережить падение, но сохранить честь семьи для них будет лучшим уроком, чем тот, что вы хотите им преподать.
— Какой еще урок? — спросила с усмешкой мать.
Она поднялась следом и довлела над ним, подобно разящему мечу.
— Риш назвала бы его уроком недоброты. Как думаешь, мать, есть такое слово?
Мать подняла тщательно подведенные брови. Вся раскраснелась, залоснилась от гнева, который был щедро приправлен удовольствием. Ей нравилось препираться и побеждать в споре.
— У твоей Риш было много слов, а только где она теперь?!! А нет её нигде. Сгинула. Сгнила в северных лесах. Напитала чистую землю грязной плебейской кровью….
Берн сжал до хруста кулаки. Бешенство накатило с такой силой, что пришлось закусить рот, чтобы не сорваться.
Дверь хлопнула.
Он словно выпал из морока. Красная пелена перед глазами посветлела.
В кабинет зашла дочь — румяная, посвежевшая и словно успокоившаяся. И Берн с удивлением подумал, что с того дня почти с ней не разговаривал. Или разговаривал, но как-то не так. Говорил ей всякую ерунду, чтобы наказать за норов: не мешай, сделай то, сходи туда, сиди в комнате, не улыбайся, как клуша, раз уж продраконила свою жизнь. Он… был излишне строг.
— Дафна, — выдохнул неуверенно. — Ты что пришла? Ты иди домой, я скоро вернусь.
— Документы занести. Секретарь докладывал, что ты дома забыл.
— Да.… Да, дочь, спасибо. Ты положи и иди, дома поговорим.
Дафна обвела своим фирменным прохладным взглядом развернутую перед ней семейную сцену, положила документы и послушно кивнула. Может, и выйти бы успела, но мать, разгоряченная спором, не дала. Вцепилась ей в рукав, злорадно блестя глазами:
