Кажется, в усадьбе снова топили баню. Горьковатый древесный дым растекался во влажном воздухе, щекоча ноздри. Светлана втянула его носом. Да, пахло горящим деревом. В аромате было что-то тревожное, даже пугающее. Ей казалось, что она слышит треск рассыпающихся в печи на угли дров или это были падающие конструкции обрушившейся от пожара крыши?
Новый порыв ветра снова донес аромат дыма, и в этот момент Светлана Тобольцева вспомнила, где и при каких обстоятельствах встречалась с нарушившим ее покой мужчиной. Вспомнила и ойкнула, потому что воспоминание было неприятным, болезненным, опасным. Она вскочила на ноги, чтобы бежать, не очень понимая, куда и зачем. Наверное, надо объяснить. Хотя бы попытаться. Метнулась к входу, но путь ей преградила фигура в длинном дождевике с капюшоном.
– Нам надо поговорить, – выдохнула Светлана прямо в капюшон, чем-то неуловимо напоминающий голову атакующей кобры.
Как и положено кобре, она выбросила вперед острое жало и быстро отскочила, и Светлана почувствовала острую боль в области горла. Она даже не поняла, что это был нож. Просто упала сначала на колени, а потом на бок, зажимая рукой рану на шее, из которой хлестала кровь. Как странно. Она боялась совсем не того, чего следовало бояться, а теперь уже поздно. Поздно. Светлана вдруг поняла, что сейчас умрет. Руки у нее были мокрыми и липкими, хотя в беседку не проникал по-прежнему льющий стеной дождь. Она отняла руку от шеи и посмотрела на нее. Рука была вся в крови. Из последних сил Светлана начала водить по деревянному полу беседки кровавым пальцем, пытаясь сложить буквы в последнее в ее жизни слово. Однако угасающего сознания хватило всего на две.
Ермолаев все еще злился. Наверное, это было и из-за дождя. Так уж с детства повелось, что дождь всегда вызывал у него чувство злости. Из-за льющейся с неба воды нельзя было пойти играть во двор. Точнее, Глебу, разумеется, можно. Никого не волновало, что он вымокнет и простудится. Но всех его друзей загоняли по домам, поэтому играть становилось не с кем, он скучал и сердился, и с тех пор дождь всегда вызывал у него злость и чувство одиночества.
Стоя у окна в гостиной, он смотрел на завесу летнего ливня, моментально скрывшего очертания других домов, деревьев, да и вообще всего поместья. Ни человека, ни собаки нельзя рассмотреть уже в трех шагах, и из-за этого Глеб злился тоже, потому что в пелене дождя таилась опасность, которую он чувствовал, потому что привык ощущать ее приближение. Эта способность сохраняла жизнь.
Тайке он категорически запретил выходить из дома, распорядившись находиться рядом, у него на глазах. Она отчего-то куксилась, видимо, то обстоятельство, что она нашла труп Инессы Леонардовны, оказалось непосильным даже для его волевой и несгибаемой дочери. Как ни крути, а, по сути, она еще девчонка, хотя и чертовски умная.
Как бы то ни было, Тайка попросила разрешения подняться в свою комнату, и он разрешил, взяв с нее слово, что она запрется изнутри, откроет только ему, а когда ей надоест прятаться, предстанет пред его светлые очи, чтобы получить дальнейшие указания. На этом дочь ушла, и Глеб перестал про нее думать, потому что знал: Тайка никогда не нарушает данных ею обещаний, а значит, она поступит именно так, как они договорились.
Зарождающаяся внутри ярость не проходила, и Глеб попытался разложить ее на составляющие, как поступал всегда, когда ситуация не казалась очевидной. Ну да, он точно злился на неведомого убийцу, лишившего жизни Инессу Резанову. Несмотря на то что он познакомился с хозяйкой поместья всего несколько дней назад, она ему нравилась, да и постигшей ее судьбы не заслуживала.
Он снова прислушался к себе. Нет, здесь что-то еще. Какое-то глухое недовольство ворочалось внутри, вызывая желание ударить кулаком в стену, не крушить все без разбора, но точно что-то разбить, выпуская наружу негативную энергию. Дверь гостиной открылась, и в комнату вошла Глафира Северцева, мокрая как мышь и прижимающая к уху телефон, в который она что-то быстро и, кажется, виновато говорила.
– Валер, я не могу отсюда уехать, потому что следователь нам это запретил. И да, мы поговорили, хотя, видит бог, не я была инициатором этого разговора. Валера, этого всего бы не было, если бы мы оба с самого начала вели себя так, как положено. Что? Ты правда считаешь, что это я во всем виновата?
В этом месте она наконец заметила, что находится в комнате не одна, и смутилась так сильно, что даже стоящему довольно далеко в нише окна Глебу было видно, как вспыхнул у нее лоб. Эта женщина легко краснела.
– Прости, мне неудобно сейчас разговаривать, – проговорила она скороговоркой в трубку. – Я не одна. Да и вообще я не уверена, что хочу разговаривать. Для начала мне надо просто подумать.
