Именно в этот момент Глеб вдруг осознал, что является одной из составляющей душащей его злости – стоящая у дверей женщина. Точнее, тот факт, что в ее жизни есть женатый любовник. История с Натальей и ее глупой женской местью, весь этот любовный треугольник были неизбывно пошлыми, а с писательницей Северцевой пошлость не монтировалась совершенно, и это несоответствие царапало Глеба изнутри, вызывая ту самую ярость, происхождение которой он никак не мог сформулировать.
Он сказал себе, что ему нет никакого дела до этой посторонней женщины. Он напомнил себе, что в поместье случилось убийство и, пока он не разберется, что именно произошло, ему самому и его дочери может грозить опасность. Он велел себе немедленно успокоиться и выкинуть из головы всяческие глупости, не имеющие отношения к делу. Он призвал весь свой здравый смысл, до этого никогда его не подводивший.
Он сделал несколько шагов, очутился у двери, забрал телефон из рук Глафиры, нажал на кнопку отбоя, невзирая на доносившийся оттуда мужской бубнеж, притянул ее к себе и поцеловал. В его руках она издала какой-то невразумительный писк, скорее удивленный, чем напуганный. Глеб Ермолаев не обратил на это ни малейшего внимания.
Губы у нее были прохладные и свежие, а тоненькое тело под насквозь мокрым спортивным костюмом легонько дрожало, то ли оттого, что она замерзла, то ли все-таки от страха перед его напором. При этом Глафира не вырывалась и даже не отстранялась, а отвечала на его поцелуй, не очень страстно, но довольно умело. Что ж, весталкой она не была. И это обстоятельство немного огорчило, но в то же время и раззадорило Ермолаева.
– Простудишься, – прошептал он, оторвавшись от ее уже чуть припухшего рта, потянул за края ее худи, стянул через голову, чуть охнул, обнаружив под ним кружевную пену лифчика, удерживающего не очень большую, но совершенную грудь.
Именно такую, как ему нравилось. Странно, до этого момента Глеб Ермолаев был совершенно убежден, что ему нравились пышногрудые женщины. Размер третий, не меньше.
Кожа под кружевами была тонкая, нежная, очень белая, как будто этим летом ее вообще не касались солнечные лучи. Глафира все еще дрожала, поэтому он рывком стянул с себя футболку, вывернул и одним движением надел ее на Глафиру, передавая тепло своего большого, крайне разгоряченного сейчас тела. Не удержавшись, оттянул ворот, слишком для нее широкий, приложился губами к выступившей хрупкой ключице, как тавро поставил.
– Так теплее, – сказал он, словно объясняя происходящее. – Нельзя ходить в мокром.
Глафира смотрела на него во все глаза, но молчала, словно признавая за ним право поступать так, как ему хочется. Впрочем, все всегда признавали за Ермолаевым это право. Где-то раздавался какой-то надсадный звук, словно комар зудел, очень надоедливый и громкий. Глеб не сразу сообразил, что это надрывается ее телефон, который он отшвырнул на ковер. Она покосилась, переступила ногами, как норовистая лошадь, словно обдумывая, бежать к телефону или не стоит.
– Хочешь ответить?
– Нет. Да. Не знаю.
Голос у нее был хриплый, как будто она только что долго занималась любовью, и от этого голоса в голове у Глеба что-то сдвинулось и поехало в сторону, и сердце тяжело забухало в груди, и еще некоторые изменения в организме, начавшиеся в тот момент, когда он увидел ее грудь, едва прикрытую кружевом, стали совсем уж очевидными и доставляющими определенные неудобства.
– Пожалуйста, отпустите меня, – попросила Глафира тихо, но твердо.
Смелый и решительный Глеб Ермолаев не осмелился ослушаться.
– Вам нужно принять горячий душ и переодеться, – сказал он с легкой досадой на то, что против своей воли тут же испытал острое чувство потери, и снова перешел на «вы», словно восстанавливая им же разрушенную дистанцию.
Извиняться он не собирался. Еще чего не хватало. Она может накричать на него, даже ударить, но он все равно ни за что не извинится. Нельзя извиняться перед женщиной за то, что ты мечтаешь с ней переспать. Глеб вдруг понял, что именно об этом он и мечтает. Просто думать не может ни о чем другом, кроме того, какая она, когда совсем раздета, и как именно стонет от удовольствия. В своей способности доставить это самое удовольствие он, слава богу, не сомневался ни капли. Ему бы только придумать, как остаться с ней наедине и…
– Светлана что-то знает про убийство, – сказала вдруг героиня его грез.
Глеб почувствовал себя хоккеистом, на полной скорости внезапно врезавшимся в бортик.
– Простите, что?
– Светлана Тобольцева знает, кто убил Инессу Леонардовну, или, что вероятнее, догадывается.
– С чего вы взяли?
– Мы разговаривали с ней в беседке, и ее очень встревожило, что деревенские ребята, ну, Игорь и Лиза, пришедшие ночью смотреть на звездопад, могли видеть настоящего преступника. Почему-то ей хочется это скрыть.
– А может, это она сама убила жену своего отца?
– Не знаю, не уверена. Она совсем не похожа на убийцу.
– Вы много убийц видали в своей жизни? – в голосе Глеба прозвучала ирония, хотя он и хотел ее скрыть.
