Ну и как епископу объяснить смерти Вилбера и Консалии? О каком доверии гатляурам может идти речь, коль они убивают друг друга? Атланы наконец-то получат подтверждение, что связь прямоходящих кошек со Светом ошибочна, раз даже оковы пресловутой общины не смогли удержать их от злобы и братоубийства. Если Эберн начнет воплощать свой план в жизнь на фоне вспыхнувших подозрений, то ничем хорошим это не закончится.
– Печальный сценарий, – раздраженно прошипел эмиссар, глядя на приближающегося епископа. – Надо как-то одурачить бледнорожего. Думай, думай…
В обычном состоянии он с легкостью сплел бы такую непроходимую паутину лжи, через которую даже самый гениальный ум не смог бы пробраться без его помощи. Однако почему-то именно сейчас ни один вариант рукотворной правды Эберна никоим образом не мог органично вписаться в картину действительности. Как будто что-то мешало ему врать Фероту. Неужели интуиция? Но ведь, если подумать, правда лишь усугубит текущее положение гатляуров.
– Что тут произошло? – сходу спросил епископ, сжимая в руке белый меч. – Засада? Одержимый?
«Проклятье… Будь что будет!» – тяжело вздохнув, Эберн посмотрел прямо в светлые глаза атлана и ответил:
– Не одержимый. Лейтенант Консалия поддалась зову дикой природы и сошла с ума. Она напала на нас и смертельно ранила командира Вилбера. У меня не осталось иного выбора, кроме как убить ее.
Некоторое время Ферот молча стоял, глядя то на эмиссара, то на трупы гатляуров. Наконец, поморщившись так, будто он испытал резкую головную боль, епископ убрал меч в ножны и устало прислонился к стволу ближайшего дерева.
– Я сожалею о вашей утрате, – после длинной паузы произнес атлан. – Но все же должен попросить… Можно?
– Не могу обещать, что выполню твою просьбу, – честно признался Эберн. – Извини.
– Я понимаю. Дела общины – это дела общины. И нам… как там… бледнолицым?.. – епископ усмехнулся, посмотрев на свои руки. Еще совсем недавно его кожа была чиста и бела, а ныне она приобрела какой-то грязно-земельный оттенок и покрылась многочисленными мелкими царапинами. – В общем, нам нельзя соваться в гатляурские дела. Но речь идет о безопасности Атланской империи.
– Понимаю, куда ты клонишь, – помрачнел эмиссар. – Зов дикой природы, да?
«Началось. Проще было все-таки соврать…»
– Именно. Расскажи мне о нем.
В атлане что-то едва уловимо изменилось, но Эберн смог уловить эти перемены и даже осознать их, потому что то было очень знакомое гатляурам чувство – беспокойство о ближних. Эмиссару даже стало немного не по себе. Он всю жизнь презирал самодовольных и высокомерных созданий Света, но внезапно к нему пришло осознание, что среди них могли бы быть… Нет, одна только мысль об этом вызывает отвращение. Или же он просто заставляет себя так думать?..
– Наша община отравлена городской жизнью, – начал Эбен и чуть не подавился словами, поняв, что он сам решил все рассказать атлану. – Природа пробуждает в нас изначальную суть, но некоторым очень сложно обуздать ее силу, особенно если их душа замутнена сомнениями, тяжкими думами и многолетней скрытой обидой. Я не очень хорошо знал Консалию, но стоило ей раскрыться, как я почуял ее страхи и чувство собственной неполноценности. Первобытная ярость, пробудившаяся в ней, помутила рассудок фра-гатляур, заставила думать и действовать не как разумное существо, а как дикий зверь. По итогу все вылилось в одно единственное желание – нет, даже смысл жизни – стать главной, доказать всем, что она достойна большего, добиться признания своего превосходства… Ты спросишь – зачем? Чтобы защитить всех нас и повести за собой, за сильным вожаком. Так Консалия видела… заботу о сородичах. Она запуталась, ошиблась и совершила ужасное преступление. Но желала всем нам только добра… Я извлек урок из ее ошибки и из ошибок нашего народа. И я все исправлю, даже если нам придется навсегда покинуть стан созданий Света. Потому что благополучие общины – превыше всего.
Ну вот. Сказанного более чем достаточно, чтобы фанатичные атланы объявили гатляуров еретиками, неспособными жить светлыми идеалами из-за влияния темного начала. Детали всегда можно додумать, а факты – подогнать.
«Надо было соврать, – мысленно повторил эмиссар и печально усмехнулся, посмотрев на покойного Вилбера: – От него, что ли, прямолинейности набрался?.. И что теперь? Убить Ферота? Да, придется. А затем избавимся от людишек. Мы посреди леса, у нас преимущество – гатляуры не скованы в передвижении, а солдаты Ирьяна не смогут держать полноценный строй… Вот только что будет, если мы вернемся в Камиен без атлана и людей? Хм, но ведь и у нас есть потери, так что это не вызовет больших подозрений. А вернулись, чтобы предупредить об огромной угрозе со стороны одержимого… Ну, ладно».
Крепко сжав рукоять кинжала, Эберн перевел взгляд на епископа и… не смог пошевелиться. В светлых глазах Ферота застыло сожаление. Ни гнева, ни опасения. Ему искренне жаль. Он действительно понял, в какой непростой ситуации оказались гатляуры. Мысли о неверных решениях тревожили и его.
